|
Глава I
Петербург, апрель 1812 г.
− Нет, ты не можешь так с нами поступить, chère cousine! – всплеснув руками, воскликнула Мари Воропаева и быстро заходила по комнате. Невысокого роста, чуть полноватая, она мелкими шажками перемещалась взад и вперед по ковру и блестящему паркету, чудом не натыкаясь на столики и диванчики, стоящие у нее на дороге.
− Представь, сколько там соберется холостых военных, которые по долгу службы находятся в армии и не имеют возможности подыскать себе приличествующую званию и положению жену. О-о-о! – простонала она. – Они все будут в Вильне[1], в то время как мы останемся куковать в Петербурге, надеясь только, что кто-то проездом вдруг обратит на нас внимание, хотя это почти исключено при том обилии девиц на выданье, кои здесь обитают. Нам нужно ехать без промедленья, - Мари остановилась и с упреком посмотрела на свою кузину.
Докки - как звали в семье и в свете баронессу Евдокию фон Айслихт[2], - поправила выбившийся из букета в вазе цветок и отступила на шаг, любуясь бутонами ярко-красных тюльпанов, доставленных утром из оранжереи в ее особняк.
− Вот ты и поезжай, - сказала она, не имея никакого желания покидать Петербург и знакомиться с армейскими офицерами.
− Но почему ты не хочешь ехать?! – Мари с неподдельным удивлением посмотрела на Докки, хотя не впервые заводила эти разговоры и была прекрасно осведомлена о нежелании кузины отправляться в Вильну. Но она все еще надеялась склонить Докки к этой поездке и с завидной настойчивостью при каждой встрече продолжала свои уговоры.
− Меня не привлекает ни путешествие в такую даль, ни сама Вильна, ни общество офицеров, - ответила Докки. – И ты не принимаешь в расчет разговоры о неминуемой войне с Бонапарте, который сосредотачивает войска в Восточной Пруссии, откуда рукой подать до Вильны...
− Глупости! – Мари взмахнула рукой, отметая даже мысль о какой-то войне. – Зачем французам нападать на Россию? Уверена, государь уладит все недоразумения с Бонапарте... В случае чего – там же стоит наша армия, которая разгромит французов в два счета. Целая армия! – кузина мечтательно закатила глаза. – И сотни, нет, тысячи офицеров, соскучившихся по женскому обществу... О, я как подумаю, сколько возможностей там откроется для Ирины... Ты ведь знаешь, как привередливы светские молодые люди, а у моей дочери нет ни большого приданого, ни высокопоставленной родни, ни особых связей... В Вильне же офицеры будут только счастливы поухаживать за ней, как, кстати, и за нами! – Мари жалобно взглянула на баронессу.
Докки вздохнула и села в кресло. Она понимала беспокойство кузины, мечтавшей удачно выдать замуж свою семнадцатилетнюю дочь. Сама Мари, овдовев несколько лет назад, также надеялась найти себе подходящего мужа.
Едва государь уехал в Литву к расквартированным там войскам, а за ним потянулись светские завсегдатаи, Мари не могла спокойно оставаться в столице, пока почти все петербургское общество наслаждается жизнью в Вильне. Она быстро смекнула, как полезно будет ей с дочерью оказаться в городе, заполненном скучающими, в большинстве своем неженатыми офицерами, которые – если она туда не поедет, - будут уделять свое внимание не ей и ее дочери, а каким-то посторонним и, по ее мнению, совершенно не заслуживающим такой чести женщинам.
Уже неделю она носилась с идеей поездки в Вильну, и Докки по опыту знала: если Мари вбила себе что-то в голову, то непременно это осуществит со свойственной ей энергией и умением обратить в свою пользу любую ситуацию, ловко втянув окружающих в собственные планы. А поскольку Мари решила, что баронесса непременно должна отправиться с ней, то можно было уже начинать укладывать вещи, потому что Докки всегда было трудно, почти невозможно отказать кузине в ее просьбах.
− О, мне не нужно мужское внимание, - баронесса сделала еще одну – явно безнадежную - попытку увильнуть от этой поездки.
− Не говори глупостей! – Мари подбоченилась и, прищурившись, посмотрела на кузину, которая невольно глубже вжалась в кресло. – Тебе всего двадцать шесть лет, и что бы ни было у тебя с Айслихтом - это вовсе не повод отказываться от ухаживаний мужчин и надежды на новый брак.
Докки поморщилась. Она не любила вспоминать мужа и свое несчастливое замужество, которое продлилось недолго: через четыре месяца после свадьбы барона фон Айслихта назначили генерал-кригс-комиссаром[3] и командировали в Австрию, где он и погиб под Аустерлицем[4], сломав шею при падении с лошади, напуганной близким разрывом гранаты.
Так Докки в девятнадцать лет оказалась вдовой, за неимением других наследников получив в свое полное распоряжение весьма приличное состояние мужа. Проведя положенное время в трауре, она продала огромный и мрачный дом барона и приобрела небольшой изящный особняк неподалеку от Летнего сада, обставила его по своему вкусу, завела большую библиотеку и собственный круг общения. Титул покойного мужа и его связи обеспечили ей доступ в великосветские гостиные Петербурга, а устройство своего салона сделало ее весьма популярной в высшем обществе. Статус вдовы привлек к ней кавалеров, которые были не прочь вступить в связь с молодой и интересной дамой, а кое-кто даже выражал готовность на ней жениться, в первую очередь, как она подозревала, рассчитывая прибрать к рукам ее состояние. Но Докки не выходила замуж и не заводила любовников, что крайне удивляло общество, где ее прозвали «ледяной баронессой», и вызывало недоумение Мари, не раз заводившей разговоры о том, что кузина напрасно проводит время в одиночестве.
− Мне нравится моя жизнь, и я не хочу в ней ничего менять, - упрямо сказала Докки.
− Хорошо, - вдруг согласилась Мари, но Докки заметила, как хитро блеснули ее глаза, – тебе не нужно искать себе мужа. Но ты ведь не сможешь отпустить нас с Ириной одних? Кроме тебя нет никого, кто мог бы отправиться с нами в Вильну. Моя мать болеет, ты же знаешь, и не сможет преодолеть такое расстояние. Сестра отца – ужасная зануда, которая испортит мне все удовольствие от путешествия... О, Боже мой, мне совершенно не с кем ехать, и моя Ирина умрет старой девой...
Кузина картинно вытащила из кармана носовой платочек и прижала его к глазам, пробормотав:
− Ты ведь все равно собиралась поехать в Залужное, а от Вильны до твоего полоцкого имения не так далеко...
И, будто эта мысль ей только пришла в голову, воскликнула:
− Ты могла бы по дороге заехать в Вильну, пробыть там несколько дней, а потом отправиться в Полоцк! Но если ты не поедешь, для меня это будет катастрофой, потому что...
Она не успела досказать о причинах катастрофы. Дверь в гостиную открылась, и дворецкий доложил о приходе госпожи Елены Ивановны Ларионовой, матери Докки, которая вплыла в комнату в сопровождении самого настырного поклонника баронессы - Вольдемара Ламбурга.
− Вы не поехали на обед к Щербиным! - с осуждением в голосе заявила дочери Елена Ивановна. – Не думала, что вы столь легкомысленно пренебрегаете приглашениями влиятельных лиц и своими светскими обязанностями...
Докки лишь повела плечами, не собираясь отчитываться перед матерью в своих действиях. Ламбург – розовощекий, пышущий здоровьем, крупный полноватый мужчина средних лет – шумно забеспокоился.
− Что такое?! Что случилось, ma chère Евдокия Васильевна?! Вы нездоровы?! – воскликнул он и схватил Докки за руки, покрывая их звучными поцелуями.
− Вполне здорова, - Докки через силу дотронулась губами до его лба, быстро высвободила свои руки, которые Ламбург неохотно отпустил, и пригласила гостей присесть.
Елена Ивановна неодобрительно посмотрела на враз притихшую Мари, сухо кивнула ей и опустилась на диван, демонстративно поджав губы. Она не одобряла дружбу дочери с кузиной, потому что некогда поссорилась с матерью Мари – своей старшей сестрой. С тех пор – уже лет двадцать – сестры не общались и не разговаривали. Докки и не подозревала о существовании кузины, пока не познакомилась с кузиной на одном из приемов несколько лет назад. Случайно выяснив, что приходятся друг другу родственницами, они стали часто общаться, и Докки упорно отвергала все попытки матери расстроить ее дружбу с Мари.
Пока Вольдемар здоровался с госпожой Воропаевой, Елена Ивановна попыталась объяснить свое неожиданное появление в доме дочери.
− Monsieur Ламбург заехал к Щербиным, но, увидев, что вас там нет, решил лично осведомиться о вашем самочувствии. Мы встретились с ним на Проспекте, и я также решила вас навестить, - сказала она.
− Вам не стоило себя затруднять, madame, - холодно ответила Докки.
− Вы моя дочь, - отвечала на это госпожа Ларионова, не обращая внимания на неприязненный тон баронессы. – Естественно, я сочла своим долгом заехать к вам, а заодно и призвать вас не пренебрегать родственными связями с вашим братом и его семьей. Ваш отказ – и должна заметить, под пустым предлогом, - посетить прием у Мишеля и Алексы, крайне их расстроил. Тем удивительнее мне наблюдать ваше тесное общение с кузиной вместо налаживания добрых отношений с родным братом...
Докки покосилась на Ламбурга, раздосадованная, что мать затеяла подобный разговор в присутствии посторонних.
− Я уже поделилась с monsieur Ламбургом нашей небольшой семейной проблемой, и он всецело поддерживает мое стремление урегулировать семейные разногласия, - заявила госпожа Ларионова, а Вольдемар согласно закивал головой.
− Ma chère Евдокия Васильевна, - гулко провозгласил он. – Ваша матушка совершенно права, утверждая, что вам не следует обижать monsieur Ларионова и его супругу – очаровательную madame Алексу, а также их прелестную дочь Натали... Они всегда так рады видеть вас и принимать в своем доме... Хочу обратить ваше внимание, ma chère Евдокия Васильевна, что недавно я имел доверительную беседу с Михаилом Васильевичем. Он признался, что весьма огорчен недоразумениями, возникшими между вами, и очень надеется...
«Еще бы он не был огорчен: Мишелю нужны деньги, следовательно, ему нужна я, чтобы в очередной раз оплатить его долги», - подумала Докки. Ей стало весьма неприятно, что ее родственники прибегают к посредникам для урегулирования семейных конфликтов, и что Ламбург позволяет себе вмешиваться в ее дела.
Мишель, старший брат Докки, всегда сидел без средств. В молодости, получая вполне приличное содержание, он моментально спускал его в кутежах и в карты. На покрытие своих бесконечных долгов чести Мишель под разными предлогами вытягивал из родителей неимоверные суммы и фактически разорил их. Женился он на богатой невесте, но это принесло ему лишь временное облегчение, поскольку внушительное приданое жены было растрачено им в несколько лет, а принадлежавшие ей деревни были им сначала заложены и перезаложены, а затем проданы с молотка. Доходов от родового имения Ларионовка, до крайности запущенного и давно уже заложенного, Мишелю определенно не хватало на светскую жизнь в Петербурге, как и не привыкшим себя в чем-либо ограничивать его жене Александре и их дочери Наталье – девице на выданье, которую теперь требовалось обеспечить еще и приданым.
Баронесса в семье рассматривалась как постоянный и неиссякаемый источник денег. Кроме того, что она выплачивала родителям и семье брата ежемесячное – и немалое - содержание, они то и дело обращались к ней за необходимыми суммами на проживание или оплату срочных векселей. Докки корила себя за мягкотелость, но давала им деньги, а последние годы - устав от постоянных просьб и требований родственников, – и вовсе передала все в руки своего поверенного, распорядившись, чтобы он оплачивал их расходы. Недавно, узнав, что последний счет от брата пришел на шесть тысяч рублей, она упрекнула его в непомерных тратах. Это показалось Мишелю весьма оскорбительным. Не стесняясь в выражениях, он обвинил ее в скупости, отчего они поссорились, и Докки не приехала на вскоре после этого состоявшийся семейный обед по случаю его именин.
Теперь Мишель, видимо, заволновался, что сестра не оплатит его новые долги, и мать, обожавшая своего непутевого сына, определенно явилась к ней посредницей, намереваясь если не помирить их, то хотя бы склонить дочь к возмещению расходов брата.
− Как чувствует себя Василий Михайлович? - обратилась Докки к Елене Ивановне, не ответив на пылкую речь Ламбурга.
− Не слишком хорошо, - госпожа Ларионова скорбно покачала головой. – Он так страдает! Будь вы примерной дочерью, то навестили бы отца... Вы проявляете удивительную черствость по отношению к своим родителям...
Легкая простуда, которую недавно подхватил Василий Михайлович, не доставляла ему особых хлопот, тем более страданий. Вчера Докки видела его прогуливающимся по Летнему саду, поэтому не волновалась за его здоровье и не приняла близко к сердцу укоры матери, которая всегда была ею недовольна.
Елена Ивановна сердилась на дочь за то, что та была финансово независима, что не желала поделиться с близкими родственниками своим состоянием, не прислушивалась к советам матери и пренебрегала родительским домом. Не менее обидным для Елены Ивановны было и то обстоятельство, что для баронессы фон Айслихт были открыты двери в те дома высшей петербургской знати, куда представители пусть обедневшей, но старинной дворянской фамилии Ларионовых не мечтали и попасть.
Докки же, будучи поздним и нелюбимым ребенком, давно смирилась со своим незавидным положением в семье, в которой никогда не чувствовала себя родной и желанной. С ранних лет отец не замечал ее, у матери она всегда вызывала раздражение, брат, а впоследствии, и его жена и дочь – относились к ней с плохо скрываемым пренебрежением и даже презрением. Если в детстве Докки мечтала завоевать любовь родителей и брата, удостоиться хоть незначительной ласки и внимания, то теперь ей от них уже ничего не было нужно. Для внешнего приличия она поддерживала отношения со своей семьей, выражавшиеся в коротких визитах на именины и в праздники. Родственники также не стремились общаться с баронессой, вполне довольствуясь получением от нее денег да пригласительных билетов на престижные увеселения в высший свет, которые не могли раздобыть без ее помощи.
Тем временем Вольдемар Ламбург рассказывал Мари о своем новом назначении в присущей ему напыщенной и витиеватой манере.
− Да-с, madame, смею уверить, министр был мной весьма доволен, весьма доволен-с, - зычным голосом разглагольствовал он, иллюстрируя свою речь неуклюжими взмахами больших рук. – Когда он увидел, что я все еще нахожусь в приемной - я сидел там с утра, тут же шел уже третий час пополудни, - то отдал должное моей усидчивости и желанию услужить, да-с... Его сиятельство незамедлительно принял меня, и я смог передать пакет лично, из рук в руки, так сказать. Так что теперь я буду служить секретарем, да-с, в подчинении у самого...
Елена Ивановна одобрительно улыбнулась Вольдемару и тихо сказала дочери:
− Господин Ламбург получил повышение. Теперь он коллежский советник и не последний человек в канцелярии. Впереди у него хорошая карьера... Он сказывал мне, что сделал вам предложение...
Докки нахмурилась, госпожа же Ларионова с некоторым беспокойством в напряженно зазвучавшем голосе выдала истины, которые каждая мать непременно должна высказать своим неустроенным дочерям:
− С вашей стороны было, конечно, недальновидно ему отказывать... Вы уже не первой молодости и вряд ли сможете подыскать себе лучшую кандидатуру в мужья. У него есть кое-какое состояние, министр к нему благоволит, да и выглядит Вольдемар вполне представительно. Хотя, учитывая вашу неспособность иметь полноценную семью, возможно, вы поступили осмотрительно...
Мысленно ругая Ламбурга за болтливость, Докки покосилась на него, но он, увлеченный своим рассказом, не заметил ее укоризненного взгляда. Впрочем, он бы его и не понял – Вольдемар относился к тем счастливым представителям человечества, которые видят и слышат только себя, с непоколебимой настойчивостью добиваясь желаемого.
Он действительно сделал ей предложение, но она его не приняла: Докки не хотела выходить замуж, слишком дорожа своей независимостью, чтобы добровольно ее лишиться. Были и другие причины для отказа, для нее весьма весомые, которые многие из ее знакомых восприняли бы, вероятно, как несерьезные и несущественные.
− Я не собираюсь повторно выходить замуж, madame, - ответила она матери.
Елена Ивановна кивнула с плохо скрываемым удовлетворением, явно успокоенная ответом дочери, и обратилась к Ламбургу с расспросами о его нынешней службе. Вольдемар отвечал со всевозможными подробностями и так громко - он всегда был невозможно громогласен, - что Елена Иванова вскоре сделала попытку прервать его монолог.
− Сегодня я встретила madame Жадову, - быстро проговорила она, едва Ламбург сделал паузу. - Ее сын – он служит в Главном штабе – сейчас находится в Вильне. К нему едет его жена с дочерьми... Жадова сказывала мне, что сын ее был против их приезда: мол, жизнь там дорогая, полно беспутных офицеров, которые творят Бог знает что... Но Аннет – его жена – все надеется подыскать для дочерей хоть каких женихов... Девицы, бедняжки, некрасивы, да и приданого у них, почитай, что нет... Жадова говорит, в Вильне устраиваются всевозможные празднества, и многие ее знакомые также намерены оставить Петербург, чтобы принять участие в тамошних увеселениях...
Мари метнула на Докки несчастный взгляд, а Елена Ивановна продолжала:
− Совершенно не понимаю, что за охота тащиться невесть куда, снимать неудобное жилье за огромные деньги, поскольку город наводнен приезжими, - и все ради нескольких балов с неотесанными офицерами...
− Не скажите-с, - глубокомысленно изрек Вольдемар. – В Вильне собирается весь цвет общества, а присутствие государя и его окружения придают особую пышность и значение всем проводимым торжествам. Ежели еще суметь особо себя проявить на глазах влиятельных людей, то польза от этого может быть немалая. Кабы я мог выхлопотать себе командировку в Вильну, то, – поверьте, - непременно бы это осуществил. Но я требуюсь министру здесь, да-с, так что волей-неволей приходится отказываться от личных устремлений ради пользы дел государственных. И я счастлив, ma chère Евдокия Васильевна, - обратился он к Докки, - что вы сочли для себя возможным остаться в Петербурге. Это позволит нам проводить время в приятных беседах, наслаждаясь обществом друг друга...
Докки, нисколько не прельщенная такой перспективой, промолчала, и только после ухода визитеров, в сердцах пробормотала:
− Вольдемар совершенно невыносим! Любой другой мужчина, получив отказ на свое предложение, давно бы оставил отвергнувшую его женщину в покое. Ты слышала: он же собирается проводить со мной время в приятных беседах?! Уму непостижимо! До чего спесивый и толстокожий тип!
− Но он влюблен в тебя, - с завистью в голосе сказала Мари, у которой не было такого преданного поклонника. – Его желание добиться от тебя взаимности весьма похвально. К тому же, насколько я понимаю, твоя мать всячески поддерживает его стремление жениться на тебе.
− Он влюблен не в меня, а в мое состояние и связи в обществе, - усмехнулась Докки. – Вольдемар, хоть и глуп, но себе на уме. Он прекрасно понимает, что с его неясным происхождением и весьма скромными доходами у него нет возможности жениться на юной девице с хорошим приданым. Поэтому он и выбрал меня – вдову со средствами и с положением, - рассчитывая, что я обеими руками ухвачусь за его предложение. Он был раздосадован моим отказом, но вовсе не обескуражен, считая, судя по всему, что со временем я все же приму его руку, если он будет настойчив и последователен в своих стремлениях. Что касается моей матери, то, уверяю тебя, она до смерти боится, что я выйду замуж. Ведь тогда я должна буду прислушиваться к мнению своего супруга, которому вряд ли понравится, что приличная часть моего состояния уходит на содержание родственников.
Мари округлила глаза:
− Но почему она тогда сблизилась с Ламбургом и поощряет его ухаживания за тобой?
− О, она знает, как лучше всего отвратить меня от повторного замужества, - Докки скривила губы. – Ей стоит лишь поддержать моего ухажера, как я тут же дам ему отставку. В то же время ее вполне устраивает назойливость Вольдемара: ведь пока он крутится подле меня, то не дает возможности приблизиться ко мне другим мужчинам, которые могут посчитать, что я увлечена своим поклонником.
− Будто она не видит, что ты и так обходишь мужчин стороной! Да об этом все говорят! Хотя я до сих пор не понимаю, почему ты отвергла князя Рогозина...
Докки устало откинула голову на спинку кресла. Упоминаниями о князе Рогозине Мари мучила ее уже полгода, не в силах забыть и поверить, что ее кузина смогла отказаться от красавца-адъютанта, который вдруг воспылал к Докки нешуточной страстью и несколько месяцев упорно за ней волочился. Весь свет тогда с наслаждением взирал на представление, которое устроил князь, добиваясь расположения «ледяной баронессы». Он заваливал ее дом цветами и подарками (последние она упорно возвращала), якобы случайно встречал ее на прогулках, оказывался постоянным кавалером на балах, не отходил от нее на приемах и устраивал так, чтобы сесть поблизости от нее за столом во время званых обедов и ужинов. Поначалу Докки было даже лестно оказаться в центре его внимания, но очень скоро князь наскучил ей своими банальными комплиментами, картинно-проникновенными взорами и развязными манерами завзятого дамского угодника.
− Он не настолько мне нравился, чтобы я захотела иметь с ним какие-либо отношения, - в который раз объяснила Докки кузине, которая никак не могла уразуметь, как может не вызвать ответного чувства столь совершенный во всех отношениях мужчина. – Замуж он меня не звал, да и все равно я бы не приняла его предложение, а вступать с ним в связь у меня не было никакого желания.
− Он так красиво за тобой ухаживал! Если бы за мной хоть кто-нибудь когда-нибудь так ухаживал... И он молодой, что тоже немаловажно, - жарким шепотом, покраснев, сообщила Мари. – Жениться он на тебе бы не женился, конечно, но какое-то время вы могли провести вместе. Не понимаю, что тебя останавливало... Ты вдова, к тому же бесплодна... Вполне могла позволить себе некоторые вольности... - простодушно добавила она и, смутившись, хихикнула.
Докки неприятно кольнуло замечание насчет ее бесплодия, на что перед этим намекала и Елена Ивановна, упомянув о неспособности дочери создать полноценную семью – семью, в которой рождаются дети. Родственники утвердились в подобном мнении о Докки на том основании, что за четыре месяца замужества она так и не забеременела. Мать, брат и невестка не раз давали ей понять, что женщина, неспособная родить ребенка, - существо никчемное, не представляющее никакой ценности. Такая женщина, твердили они, не может рассчитывать на повторный брак и должна жить только интересами своей семьи.
Докки не показывала вида, что ее задевают подобные разговоры, но ей было нелегко признавать собственную ущербность. С одной стороны, она была даже рада, что не смогла понести от нелюбимого мужа, но порой ее охватывало нестерпимое желание иметь своего ребенка. Ребенка, которого бы она могла любить, потому что ее теперешняя жизнь – обеспеченная и внешне беззаботная – без любви была тосклива и пуста. Поэтому намек Мари на то, что Докки может позволить себе завести любовника, не опасаясь последствий благодаря своей бесплодности, показался ей ужасно бессердечным. Она скорее ожидала колкостей от матери, брата и даже невестки, но не от кузины, к которой была искренне привязана и считала ее благожелательным, добродушным и отзывчивым человеком. К сожалению, Мари была не слишком умна, порой проявляла бестактность, а то и дурные манеры, что, впрочем, в глазах Докки компенсировалось прямодушием, искренностью, живостью и целеустремленностью кузины - единственной среди ее родственников, которая по-доброму к ней относилась.
Мари, не заметив, что задела чувства баронессы, тем временем увлеченно размышляла о шансах на замужество немолодых вдов.
− Конечно, - говорила она, - молодые мужчины женятся на молоденьких девушках, а нам придется довольствоваться кем постарше. Хотя и пожилые, должна признать, также предпочитают юных барышень. Но я не выдам свою дочь за мужчину в возрасте – ведь он не сможет должным образом исполнять свои супружеские обязанности, а молодую жену это разве устроит?..
Докки, муж которой был старше ее на тридцать с лишним лет, внутренне поморщилась, а кузина, еще некоторое время поразмышляв на эту тему, вернулась к князю Рогозину, поразившему ее воображение своей внешностью, манерами и той пылкостью, с какой он добивался расположения баронессы.
− Не понимаю... - завела свою волынку Мари, чем вынудила Докки ответить резче, чем она собиралась.
− Терпеть не могу подобных самодовольных, избалованных женским вниманием красавчиков, которые считают, что весь свет сошелся на них клином! – воскликнула она и, смягчив тон, пояснила:
− Князь считал, что оказал мне высокую честь, выделив меня из толпы жаждущих его внимания дам, и был уверен, что я от счастья сразу упаду в его объятия. Когда этого не произошло, задетое самолюбие заставило его добиваться моего расположения, но чем больше он меня преследовал, тем большее раздражение во мне вызывал.
Мари было угомонилась, но тут же пробормотала:
− Как может раздражать ухаживание мужчины, да еще такого молодого и красивого?..
Докки лишь пожала плечами, подумав, что повышенное внимание мужчины приятно только при условии, что он нравится. В противном случае это не может доставить никакого удовольствия, по крайней мере ей.
− Так что ты решила начет поездки в Вильну? – спохватилась Мари. – Или ты хочешь остаться в Петербурге, чтобы monsieur Ламбург не заскучал без твоего общества?
Она поморщила лоб и невинным голосом добавила:
− Твоя мать тоже будет очень рада твоему присутствию, и, конечно, Мишель, который уже приготовил для тебя целую кипу своих долговых расписок.
Докки засмеялась:
− Ты никак не уймешься, зная даже, что Вильна меня совсем не прельщает. Всего этого - балов да приемов – в избытке и в Петербурге. Что касается моих родственников и Вольдемара, я с таким же успехом могу скрыться от них в полоцком имении.
− Но я не доберусь одна в Вильну и не смогу там... - Мари отвела глаза и, запинаясь, призналась:
− Зимой я потратила почти все деньги на наряды для Ирины. У меня осталось совсем мало средств - мне с трудом хватит их на дорогу и на съем квартиры в Вильне. Я надеялась, что с тобой... Мне так неловко тебе это говорить... Я даже подорожную не смогу достать, а если доберусь до Вильны, то у меня нет таких знакомств, которые помогут мне попасть в общество. У тебя титул, ты общаешься в свете со многими высокопоставленными людьми, для тебя и там не будет проблемой получить приглашения на все увеселения...
У Мари задрожал голос, Докки еле слышно вздохнула. В наследство Мари - после кончины ее мужа, скромного чиновника одного из министерств, - остались долги да ветхий деревянный дом. Докки тогда помогла кузине расплатиться с кредиторами, привести в порядок жилье, и посоветовала ей переселиться с дочерью во флигель, а сам дом разделить на квартиры и сдавать, чтобы иметь необходимые средства на проживание. Благодаря этому Мари получала относительно неплохой доход, но не могла им правильно распорядиться, спуская все деньги на наряды и развлечения.
Теперь – как, впрочем, и следовало ожидать, - у Мари попросту не было средств на поездку, потому она так настойчиво уговаривала свою состоятельную родственницу отправиться с ней в Вильну. Докки начала смиряться с неизбежным.
− И ты слышала, что туда едет Аннет Жадова, - чуть не плача, говорила кузина. - Эта гадкая сплетница! Хотя мы с ней знакомы, она ни за что не представит нас с Ириной ни одному офицеру, приберегая их для своих девиц. Я тебе рассказывала, как на новогоднем бале барон Швайген – такой очаровательный молодой полковник! - пригласил Ирину на мазурку. Так Жадова со мной после этого перестала разговаривать и распространяла слухи, что я специально подстроила... что я вынудила Швайгена танцевать с моей дочерью, хотя на самом деле...
Докки столько раз слышала эту историю, что сама могла ее живописать во всех подробностях. Жадова действительно была не очень приятной особой, прославившись в Петербурге любовью к сплетням и интригам. Формально Докки была с ней знакома, но редко встречала в обществе - лишь на больших приемах, куда можно было достать приглашения, - поскольку эта дама не была вхожа в те великосветские салоны, которые посещала баронесса фон Айслихт. Жадовой, как Мари и семье Ларионовых, приходилось довольствоваться менее престижным кругом, состоявшим из семей чиновников и офицеров не самого высокого ранга, не обладающих необходимыми связями, средствами и особыми заслугами перед отечеством.
− Жадова в Вильне пристроит своих дочерей, а Ирина останется старой девой, - стенала Мари, вновь вытащив платочек из рукава и прикладывая его к покрасневшим глазам. – Мне придется остаться в Петербурге - если я даже заложу свое единственное колье и рубиновые серьги, мне все равно не хватит...
Докки более не могла выносить этих причитаний. Она шутливо подняла руки и сказала:
− Все, сдаюсь. Я отвезу тебя в Вильну...
− О, chèrie! – Мари, чуть не прыгая от радости, сжала руки кузины, а затем закружила по гостиной. – Едем, едем в Вильну! Как я счастлива! Мы с Ириной век будем тебе благодарны! И ехать нужно в ближайшее время, прямо завтра, потому как иначе...
− Как только соберемся, - чуть охладила ее пыл Докки. – Я попробую выхлопотать подорожную, хотя слышала, что с почтовыми лошадьми существуют большие сложности. Нужно будет взять с собой достаточное количество экипажей, коляску для прогулок, верховых лошадей...
− Наряды! И непременно купить новые шляпки!
− Надеюсь, Афанасьич найдет нам в Вильне подходящее жилье...
− О, Афанасьич найдет! - воскликнула Мари и замурлыкала что-то себе под нос, крутясь перед зеркалом, висящим в простенке между окнами.
Афанасьич - доверенный слуга и правая рука Докки - славился своим умением организовать все и вся самым лучшим образом. Его способность сделать, достать, договориться и распорядиться порой приводила в изумление саму баронессу. Афанасьич всегда сопровождал барыню в поездках, в любом месте обеспечивая ей комфорт в первостатейном виде.
− Но учти, я там надолго не задержусь, - сказала Докки ликующей кузине. - Оставлю тебя в обществе нескольких десятков ищущих твоей благосклонности офицеров, а сама уеду в Залужное.
Мари с сияющими от восторга глазами заверила свою, как она заявила, «отзывчивую, добрую, изумительную, во всех отношениях расчудеснейшую» chère cousine, что той непременно понравится эта поездка, славный город Вильна, а также то блестящее общество, которое только и ждет их приезда.
− Ты еще не захочешь оттуда уезжать, - заявила она. – Вспомнишь, что ты молодая женщина, обзаведешься поклонниками, - Мари хихикнула, - вступишь наконец с кем-нибудь в... отношения... или выйдешь замуж... Потом будешь меня благодарить, что я тебя вытянула из этого скучного Петербурга.
После долгого и оживленного предвкушения прекрасного будущего Мари уехала обрадовать свою дочь предстоящей поездкой, а Докки, несколько озадаченная своим согласием на эту авантюру, отправилась в библиотеку, чтобы составить обширный список того, что ей нужно было взять с собой в дорогу.
***
[1] Вильна (устар.) - Вильнюс
[2] Айслихт (Eislicht – нем.) – ледяной свет
[3] генерал-кригс-комиссар - в начале XIX в. начальник Комиссариатского департамента Военного министерства в российской армии. В его обязанности входило обеспечение всех армий амуницией, денежным довольствием и фуражом.
[4] Аустерлиц - генеральное сражение между русско-австрийской и французской армиями произошло 20 ноября 1805 г.(ст.ст.) у местечка Аустерлиц в Моравии (тогда входящей в состав Австро-Венгерской империи).
январь-май, 2008 г.
Copyright © 2008 Екатерина Юрьева
Исключительные права на публикацию принадлежат apropospage.ru. Любое использование материала полностью или частично запрещено |
