Ирина Негина
С и н е е п л а т ь е Повесть
Глава 11
Прошла осень, потом зима и весна. Наступило лето. Жизнь Волковых текла дальше.
Правда, весной на заводе у Михаила Тимофеевича по вине главного инженера произошла авария. Погибло десять человек. Комиссия, расследовавшая обстоятельства аварии, рекомендовала Михаилу Тимофеевичу провести частичную реконструкцию завода, усилить меры безопасности и выплачивать семьям погибших пенсию. Все это было правильно, и Михаил Тимофеевич выполнил все предписания комиссии, но страшная смерть работавших у него людей сильно его потрясла. Стало плохо с сердцем. Через некоторое время отнялись ноги. Врачи сказали, что второго удара он не переживет.
Софья Николаевна мужественно встретила эту беду. Она продолжала заниматься делами школ и гимназии, отремонтировала старые помещения библиотеки и читальни, построила начальную школу в соседней деревне. Помимо этого на ее плечи легло управление делами лесопильного завода, контроль над выполнением рекомендаций комиссии. Конечно, ежедневными проблемами занимались управляющие, но принятие решений оставалось за хозяином.
А хозяин, превратившись в парализованного инвалида, лежал дома, погрузившись в тяжелейшую депрессию. Он стал мнительным и капризным, как ребенок. Иногда домашние слышали неясное бормотание и тихий смех, доносившиеся из его комнаты.
Саша больше не искала встреч с капитаном Горским. Изредка бывая в Петербурге, она кое-что слышала о нем от общих знакомых.
Несколько месяцев назад он расстался с графиней Ольгой Сергеевной. Это стало одним из самых популярных событий столичного света в минувшем сезоне, которое обсуждали так же часто и с таким же волнением, как и слухи о скором начале войны.
Из-за чего они расстались и по чьей инициативе, никто не знал. И снова неизвестность рождала массу домыслов и предположений. Одни говорили, что он ей надоел, другие - что она ему. Третьи утверждали, что у каждого из них появилось новое увлечение. Сами же герои этих сплетен хранили молчание по поводу своего разрыва.
Вскоре в свете заговорили о новом друге сердца графини Ростоцкой. Этой чести удостоился моложавый генерал Георгий Алексеевич Туманов, герой одной из немногих побед в войне с Японией. Генерал был давним и преданным поклонником Ольги Сергеевны, неоднократно предлагал ей руку, сердце и состояние, когда она не была еще роскошной графиней Ростоцкой. Но строптивая красавица предпочла доблестному генералу, герою войны, старенького и болящего графа Ростоцкого. И не прогадала. Граф через год умер. Ольга Сергеевна вновь стала свободной, а кроме того, богатой и титулованной особой.
Когда на горизонте Ольги Сергеевны появился капитан Горский, генерал, как и многие другие обожатели графини, решил не торопить события, но ненавязчиво давал понять прекрасной даме, что его чувства к ней ничуть не угасли.
Наконец, и его час настал. Генерал начал осаду по всем правилам военного искусства. Вскоре осажденная крепость запросила пощады, выбросила белый флаг и сдалась на милость победителя. Надо сказать, что заветную крепость осаждали многие, но фортуна на этот раз улыбнулась генералу. В свете стали делать предположения и ставки, кому же она улыбнется в следующий раз.
Как бы то ни было, с Ольгой Сергеевной была полная ясность, хотя бы на время. А вот с Дмитрием Аркадьевичем ясности не было никакой. Женская половина столичного общества совсем потеряла покой. Несколько раз капитана видели с разными женщинами, но каждый раз оказывалось, что это дамы полусвета, которые сменяли одна другую, почти с той же периодичностью, с какой день сменяет ночь. Никто из них не мог надолго удержать капитана Горского.
Услышав все эти новости, Саша почему-то не удивилась. Это давно не имело для нее никакого значения. Бал у князей М-ских, ее увлечение капитаном, бал в имении, уязвленное самолюбие отвергнутой женщины - все это было в прошлом. Саша запретила себе думать об этом еще тогда, осенью. Если услужливая память иногда напоминала ей о Горском, Саша старалась думать о нем в прошедшем времени, как о чем-то безвозвратно потерянном.
Ей почти удалось убедить себя в том, что все сложилось совсем неплохо, вернее, даже очень хорошо. Ведь согласись Дмитрий Аркадьевич на ее опрометчивое предложение провести ночь в домике лесника, Сашина репутация погибла бы навеки. Нашлось бы немало желающих вывалять в грязи ее доброе имя. Правда, в глазах Горского она его все равно потеряла (он, конечно же, презирает ее, и правильно делает). Саша очень надеялась, что кроме капитана об этом никто не узнает. Но капитан уже не в счет. Его больше нет. Он умер. Значит, все в порядке, все хорошо. У нее все хорошо. Даже репутация на месте. Вот и славно. Он все равно не оценил бы ее жертвы. Он наверняка сразу же бросил бы ее, как бросал и бросает всех остальных. Чем она лучше их? Господи, да с чего она взяла, что интересна ему? И почему была так уверена, что осчастливит его своим глупым порывом? Смешная, наивная девочка, начитавшаяся дешевых романов. Нет, Горский молодец. Проявил благородство. Конечно, он разбил ей сердце, но сберег имя, а это, как говорила мама, - самое главное для девушки. А сердце… Но ведь за все надо платить.
Глава 12
…Летом началась война. Была объявлена частичная, а потом и всеобщая мобилизация. Полки, где служили Павел Волков и Дмитрий Горский, были отправлены на фронт одними из первых на северо-западное направление.
Спокойная жизнь в имении закончилась. Все очень тревожились за Павла. Петербургу угрожала опасность. Михаил Тимофеевич стал капризничать больше обычного. Как назло, с сильной простудой слегла Саша. Софья Николаевна совсем сбилась с ног.
Но постепенно первоначальный шок прошел. Вскоре стало ясно, что Петербургу ничто не угрожает, и все военные действия будут проходить вдали от столицы.
В Петербурге стали открываться госпитали для раненых, поток которых все увеличивался. Софья Николаевна решила организовать частный госпиталь у себя в Орлине.
Орлино находилось совсем недалеко от железной дороги, по которой шли в Петербург поезда с ранеными. Поезда ходили нестабильно, часто задерживались и простаивали. При таком положении дел раненые, которым нужна была срочная оперативная медицинская помощь, могли просто не доехать до Петербурга. Наличие недалеко от станции Сиверская госпиталя, укомплектованного всем необходимым для срочной хирургической помощи, могло бы спасти не одну человеческую жизнь. Во всяком случае, затевая организацию госпиталя, Софья Николаевна очень на это надеялась.
Госпиталь она разместила в здании лицея. Здесь она оборудовала две операционных и пять палат для раненых по десять человек каждая. В помещении библиотеки она предполагала поселить медицинский персонал: врачей, медсестер и санитарок. Для обслуживающего персонала она подготовила помещение читальни.
Софья Николаевна не жалела денег. Она пригласила лучших врачей, заказала дорогое оборудование, лекарства, перевязочный материал. Для работы в госпитале она наняла трех поваров и нескольких прачек.
В начале октября госпиталь начал принимать первых раненых. А вот хрупкое здоровье Софьи Николаевны не выдержало нагрузок. Она слегла с пневмонией и по иронии судьбы оказалась первой пациенткой своего госпиталя.
Делами пришлось заняться Саше. А их было много, особенно вначале. Раненые прибывали и прибывали. Вскоре стало ясно, что двух операционных мало. Нужна еще хотя бы одна. Где ее разместить? Чем оборудовать? Где найти людей для работы? Все здоровые мужчины призваны в армию. Нужно было пригласить еще двух хирургов, несколько санитарок и медсестер. Перевязочный материал и лекарства, заказанные Софьей Николаевной, закончились. Необходимо было срочно ехать в Петербург докупать недостающее оборудование и медикаменты. А душераздирающие крики, стоны, бред, ампутированные конечности, кровь, грязные, непереносимо пахнущие бинты и перекошенные мукой лица раненых солдат? Все это свалилось на хрупкие плечи шестнадцатилетней девушки, которая еще вчера с упоением танцевала на балах и решала, в каком платье она будет наиболее обворожительна.
Временами Саше казалось, что она больше не выдержит. Она похудела, под глазами залегли фиолетовые тени, пропал аппетит. Ей так хотелось верить, что это сон, страшный, кошмарный сон, и что стоит ей сделать усилие, и она проснется. Весь этот ужас останется там, во сне. А наяву все будет по-прежнему: здоровый, улыбающийся отец и мама, красивая и, как всегда, чем-то занятая, вечера с танцами и представлениями, поездки в Мариинский театр на балет, задушевные беседы с Машей, поклонники и… Но Саша понимала, что все это безвозвратно ушло и никогда не повторится, что сном является именно это, а наяву - кровь, страдания и смерть. И она должна это вынести. Просто обязана. Потому, что сейчас она отвечает за госпиталь и за всех этих беспомощных, больных людей.
Саша не брезговала выполнять и самую грязную работу: промывала и перевязывала гноящиеся раны, выносила утки из-под раненых, мыла полы в палатах и операционных. Вскоре среди персонала Саша завоевала уважение и признание, а раненые ее боготворили. Ее уважительно величали Александра Михайловна.
Для работы в госпитале Саша привлекла своих приятельниц. Некоторые из них после нескольких дней пребывания в госпитале под разными предлогами ушли. Саша не пыталась их остановить. Она понимала, что не должна осуждать их. Не всех природа одарила мужеством и силой. Нельзя этого требовать от молоденьких, изнеженных девушек.
Вскоре осталась только Маша..
Глава 13
Софья Николаевна болела долго и тяжело. Ее уставший организм никак не хотел поправляться. Она находилась на попечении Васильевны, но часто после работы в госпитале Саша отпускала Васильевну отдохнуть и сама принималась ухаживать за матерью. Работа в госпитале не прошла даром. Саша многому научилась, наблюдая за работой врачей и медсестер. Со страхом смотрела она на бледные щеки матери и с ужасом чувствовала ее невероятную слабость. С недавних пор Саша заметила красные пятна, выступившие на ее запавших щеках. Они ей совсем не понравились.
Вчера Саша сделала чудовищное открытие. Она подобрала платок, случайно выпавший из-под подушки Софьи Николаевны, в который та часто покашливала. Платок был в крови.
Все еще держа платок в руках и неотрывно глядя на красные пятна, Саша присела на кровать матери. Она спала. Поцеловав ее и стараясь не шуметь, Саша вышла из комнаты.
Не торопясь, она дошла до самой дальней беседки парка и присела на холодные доски скамейки. Надежды нет. Никакой.
Саша уже почти свыклась с неизбежностью смерти. Когда умер первый раненый, который был безнадежен, Саша была в отчаянии. Она плакала, ругала врачей, до хрипоты кричала на Емельяна, который не подковал Сокола, и тот тащился со станции еле-еле, в результате чего драгоценное время было упущено, и человек умер. Потом было много смертей. Саша с ужасом думала, что уже не боится видеть смерть, закрывать глаза умершим у нее на руках солдатам. Смерть стала для нее чем-то обыденным и привычным.
Но смерть матери… Саша ощутила страшный холод. Нет, этого не может быть… «Мама… Мне так холодно, мама… Мне так страшно». Чьи-то шаги вывели ее из оцепенения. Маша. Саша молча показала ей платок. Подруга села рядом и обняла Сашу за плечи. Она ничего не говорила. Только сидела рядом и гладила Сашу по волосам, как часто делала Васильевна. И вдруг Саша поняла, что плачет, плачет горько и громко. Навзрыд. А Маша сидит и гладит ее по волосам.
Софья Николаевна умерла в конце декабря. Похоронили ее на семейном кладбище, на маленьком холме.
Когда Саша решилась сказать отцу, что мамы больше нет, он не поверил. Не поверил и все. Сказал, что Саша ошибается, что она сошла с ума, что мама не может умереть. Она жива! Он даже слышит ее голос. Она в библиотеке. Пусть Саша сходит туда и убедится, что мама там. А где же ей еще быть? Хотя нет, мама - в оранжерее. Да, да, он видел, как она вошла туда. Только что. Она там. Готовится к занятиям в лицее. Ведь это ее любимое место. Ты что, забыла?!
И так каждый раз. Саша решила не переубеждать его. Зачем? Если ему так легче… Иногда она даже завидовала ему. Иногда ей так хотелось не видеть, не слышать, не знать и не помнить. Ничего! Ничего… Потому что это было трудно, невыносимо трудно.
Как-то после Рождества в Орлино приехал офицер, служивший в одном полку с Павлом. Саша помнила его, он был среди друзей брата на балу в имении прошлой осенью.
Увидев его, Саша присела на стул. Она поняла, что он привез известие о Павле. Офицер поспешил успокоить ее и Машу, которая изваянием застыла рядом с Сашиным стулом. Он сказал, что Павел легко ранен в бедро, потерял много крови, он очень слаб, но жизни его опасность не угрожает. Время и хороший уход поставят его на ноги.
Маша быстро приняла решение: она поедет к Павлу в госпиталь и будет за ним ухаживать. Саша предложила другой вариант: перевезти брата в Орлино и лечить его здесь. Посовещавшись, остановились на последнем. Офицер, Емельян и Маша вечером поехали в Петербург за Павлом.
К вечеру следующего дня они вернулись вместе с ним. Он сильно похудел, щеки ввалились, глаза неестественно блестели. Довершала картину многодневная щетина и отсутствие возможности помыться. Да еще известие о смерти матери.
По дороге домой Маша с тревогой думала о том, как она ему расскажет об этом. А рассказать было нужно. Все равно, приехав в имение, он все узнает. Уж лучше его подготовить.
Узнав об этом, Павел заплакал. Он плакал и не стеснялся своих слез. А Маша молча сидела рядом и гладила его руку.
Перед Сашей он предстал совсем измученным морально и физически. Она обняла его, и они долго сидели на маленьком диванчике в гостиной, ничего не говоря и ни о чем не спрашивая друг друга. Пожалуй, никогда еще брат и сестра не были так близки, как в этот вечер.
Саша решила пока не говорить брату, как плох стал отец. Павел знал, что отца парализовало, но то, что он повредился в уме, Софья Николаевна ему не сообщала. Она до последнего дня надеясь, что это временно, что все пройдет, что хотя бы умственно он станет прежним. Ей была невыносима мысль о том, что ее бравый вояка стал инвалидом, да еще и сумасшедшим.
Поскольку сам Павел передвигаться еще не мог, этот печальный факт на какое-то время можно от него скрыть. Слишком много потрясений за последнее время. Пусть он немного поправится и придет в себя.
На следующий день Маша серьезно занялась Сашиным братом. Во-первых, поручила Емельяну его отмыть и переодеть в чистое белье. Потом его осмотрел хирург и назначил лечение. Саша с помощью Марии убедила брата лежать не в доме, а вместе с другими ранеными. Так и веселее, и они с Машей всегда рядом, поскольку большую часть времени проводят в госпитале, и от больного отца подальше.
Всю заботу о Павле взяла на себя Маша. Она промывала и перебинтовывала рану, строго по часам давала лекарство, чуть ли не с ложки кормила, читала и переодевала, успокаивала и вселяла надежду. В общем, лечила и тело, и душу. При этом она просто светилась от счастья и была очень хорошенькой. Когда боли перестали Павла сильно донимать, он неожиданно заметил это. Заметил и оценил. И очарование, и ненавязчивое внимание, и бесконечную преданность. Маша снова поразила его. На этот раз в сердце.
Прошла зима. В начале марта Павел совсем поправился. Рана затянулась, слабость прошла. Правда, осталась хромота. Павел ходил с палкой.
Он стал сам не свой, когда понял, что без нее ходить не сможет. Во-первых, потому, что на фронт, в действующую армию, его уже не возьмут. Самое большее, на что он может рассчитывать, это какая-нибудь канцелярская работа при штабе армии или служба в тылу. Но это совсем его не устраивало. Совсем не так рисовал себе Павел свои военные успехи. С войны он рассчитывал вернуться полным Георгиевским кавалером, что было вполне реально, учитывая его отчаянную храбрость и стремление во всем идти до конца. Тем более, что к первому Георгиевскому кресту его уже представили. И вот незадача! Небольшой осколок мины и - прощай, слава!
Павел не находил себе места. Хромой! Почти инвалид! А как же успехи в свете? Как же хорошенькие женщины, среди которых совсем недавно он пользовался большой популярностью? Кому он будет нужен сейчас? Ответ напрашивался сам собой и был для Павла неутешительным.
Правда, Маше он будет нужен всегда. Любым. Сознание этого грело ему душу. Глядя на ее спокойное, милое лицо, слушая низкий, певучий голос, Павел чувствовал, как на него снисходит, если не благодать, то, во всяком случае, умиротворение. Мысли о потерянной славе и былом успехе у дам казались смешными и мелкими, хромота - практически незаметной, а из ускользающего серого тумана будущего проступали вполне реальные очертания изящной Машиной фигурки.
Павел собрался ехать в Петербург. Служба в тылу - не для него. Пусть при штабе, пусть бумаги писать, но на фронте, в действующей армии. Хватит киснуть.
Маша поехала его провожать. Она понимала, что рано или поздно Павел опять уедет, но старалась не думать об этом. Она жила одним днем и была счастлива. Конечно, она заметила его взгляды и сквозящий в них интерес и симпатию. Маша не строила иллюзий. Она знала, что он никогда не будет любить ее так, как любит его она. Что ж, пусть так. Она давно смирилась с этим, и его неожиданное внимание и интерес Маша восприняла, как подарок судьбы. Она не строила планов на будущее. Она просто была счастлива.
И вот теперь счастье заканчивалось. Маша старалась ничем не выдать своей боли. Она была как всегда спокойна и приветлива, но Саша видела, как ей нелегко.
Вместе с Павлом и Машей в Петербург поехал старый Емельян, который не мог допустить, чтобы молодая барышня возвращалась одна. Мало ли что. Столько разного сброда сейчас развелось. Негоже барышне одной ехать. Потом, надо продуктов немного достать. Запасы на исходе. Вместе с ними поехал и доктор Василий Борисович. Он хотел достать лекарства, которые тоже заканчивались.
Саша дала Маше несколько мелких поручений, поцеловала подругу, наказала Емельяну в обиду ее не давать, снабдила доктора деньгами и крепко обняла брата. Она просила его писать им с Машей и очень беречь себя. Павел пообещал и первое, и второе.
Они вернулись на третий день без Павла. Он, используя связи, все-таки добился того, что его отправили снова на фронт, служить при штабе полка.
Глава 14
Маша была задумчива и молчалива больше обычного. Сначала Саша объяснила это усталостью и тоской по Павлу. Но на тоску Машино состояние не походило. Голос ее стал более глубоким и звучным, а взгляд - мягким и в то же время уверенным. На ее губах то появлялась, то исчезала легкая, загадочная улыбка. Вообще, Маша излучала радость, покой и умиротворение. Лишь иногда на ее лицо набегала чуть заметная тень.
И Саша поняла. Мысль мелькнула осторожной догадкой и постепенно превратилась в уверенность. Она ничего не сказала подруге и ничем не выдала свою догадку. Если Маша захочет, она сама ей расскажет.
К вечеру следующего дня после ее приезда из Петербурга, Маша объявила подруге, что должна сказать ей что-то очень важное. Саша поняла, что не ошиблась, и была ужасно рада за Машу. Она заслужила свое счастье. Только бы Павел не оставил ее, не обманул. Саша очень надеялась, что Павел хорошо подумал, прежде чем все это случилось. Хотя Маша всегда будет его любить, непорядочность по отношению к ней Саша не простила бы и родному брату.
- Саша, мне надо с тобой поговорить, - Маша нервно теребила в руках платок. - Я подумала, что тебе все-таки надо это знать, а я должна тебе это сказать.
- Машенька, ты только не волнуйся, хорошо? Похоже, я знаю, что ты мне хочешь сказать. У тебя же все на лице написано. Я очень за тебя рада. Ты…
- Я? Да нет, дорогая, речь не обо мне.
- Не о тебе? А о ком?
- О тебе, Саша. О тебе… Саша… я случайно видела Горского. В госпитале в Петербурге, куда мы зашли с Василием Борисовичем после того, как проводили Павла… Он очень плох, Саша. У него ужасное ранение, невыносимые боли. Он постоянно бредит, почти не приходит в себя.
Саша почувствовала, что время стало замедлять ход. С чего бы это? У нее все хорошо. У нее…
- Зачем ты мне все это рассказываешь?
- В бреду он произносит женское имя. Одно-единственное имя. Он зовет женщину. Зовут ее - Саша.
Саша напряженно смотрела прямо перед собой. Время почти остановилось. Саша собрала всю свою волю, приказывая времени течь с нормальной скоростью. Наконец, она повторила:
- Зачем, ты мне все это говоришь? Это все давно не имеет значения, как ты знаешь. Ты хочешь сделать мне больно? Это жестоко, Маша.
- Прости, дорогая. Я сказала тебе это лишь по одной причине.
- Какой?
- Он умирает, Саша. Через пару дней все закончится.
Маша вышла из гостиной, а Саша так и осталась сидеть на низком изящном диванчике, смотря в пространство прямо перед собой.
Он умирает. Жаль, конечно, человека, но для нее он умер давно. Она давно его похоронила в своей душе, вместе с мечтами и грезами, болью и обидой. Тогда это был единственный способ, чтобы не умереть самой. Так что ничего нового для нее не происходит. Все это с ней уже было. Или все-таки происходит?
Женское имя… Саша… Хорошее имя, и очень распространенное. Двух ее приятельниц тоже зовут Александрами. Умирает любимец всех женщин Петербурга и его окрестностей и в бреду зовет какую-то Сашу. Очень трогательно. Может быть, даже не одну, а всех своих Саш сразу. При его размахе их должно быть не меньше десятка.
Почему Маша решила рассказать именно ей? Непонятно. Уж не думает ли она, что Саша, которую он зовет, и ее подруга Александра Михайловна Волкова - одно и тоже лицо? Если, не дай Бог, это так, Машу надо лечить. И срочно. Она совсем помешалась на своей любви к Павлу.
Саша решила пораньше лечь. Она сегодня очень устала. Вечером отец капризничал больше обычного, потом стал плакать и звать Софьюшку. Он до сих пор не хочет верить в ее смерть, и каждый раз спрашивает Сашу, где мама, почему она не заходит к нему. Он так скучает по ней, а она не заходит. И начинает плакать. Как ребенок. Тихо и горько. Саша не могла на это смотреть. Казалось бы, надо уже привыкнуть, а никак не получалось. Сегодня Саша опять пережила эти вопросы и слезы. Господи, как тяжело. Как невыносимо больно. И Маша еще …
Саше показалось, что она сейчас упадет. По всему телу разлилась противная слабость. Ноги стали тяжелыми и непослушными. Медленно, останавливаясь на каждой ступеньке, Саша поднялась к себе в комнату. Там она, не раздеваясь, легла на кровать и сразу провалилась в пустоту.
Проснулась она рано. Было еще темно. Быстро умылась, надела теплое белье и стала собираться. Минут через пятнадцать она была готова.
Саша тихонько спустилась вниз и разбудила Емельяна. Старик со сна никак не мог понять, что стряслось, почему барышня в дорожном костюме и что она от него хочет.
- Емельян, просыпайся. Запрягай Сокола. Я еду на станцию. Да вставай же! Быстрее, Емельян, я очень тороплюсь.
- Господи, матушка Царица небесная! Куда вы в такую рань-то собралися, барышня? Темно ж еще. Чего стряслось-то?
- После, Емельян, после объясню. А сейчас торопись! Мне надо успеть на станцию часам к пяти.
В пять часов на Сиверской должен был сделать остановку почтовый поезд. К нему-то и торопилась Саша.
Но Емельян никак не хотел понимать, зачем надо ехать на станцию в такую рань. Продукты и лекарства еще есть. К санитарному поезду нужно ехать в двенадцать дня. У Сокола не совсем зажила задняя нога, и он быстро уставал. Так что… Саша рассвирепела.
- Если через пятнадцать минут повозка не будет стоять у крыльца, я пойду пешком, а утром ты объяснишь Васильевне, почему я это сделала. Ясно?!
Угроза возымела действие. Объясняться с Васильевной любившему выпить Емельяну всегда было непросто. Кряхтя и причитая себе под нос, Емельян, наконец, отделился от постели и стал торопливо собираться.
- Пешком она пойдет. Придумала чего! Да кто тебя отпустит пешком-то. Хоть бы сказала с вечера, так, мол, и так, Емельян, утром поедем на станцию. Я бы и Сокола подготовил, и с дохтуром не пил бы. Ох, тяжко-то как…
Однако через пятнадцать минут повозка стояла у крыльца, а еще через пять уже выезжала из ворот усадьбы.
- Теперь гони, Емельян, гони!
- Куды еще гнать-то, барышня! У коня нога токмо зажила. Упадет вот сейчас, да и все!
- Да типун тебе на язык, старый! Сокол, миленький, ну давай, родной, не подведи! Мне очень надо успеть к поезду, очень. Иначе я могу опоздать. Гони, Емельян! Гони-и-и!
К поезду она успела. Приехала даже раньше на пару минут. Емельяна чуть удар не хватил, когда он узнал, что она собирается ехать в Петербург, одна и непонятно зачем. Грозная тень Васильевны замаячила перед его мысленным взором. Что он ей скажет? Саша попыталась успокоить его, сказав, что с няней она поговорит сама, когда вернется. Емельян уныло ответил, что до ее возвращения ему надо еще дожить. Саша улыбнулась и поцеловала его.
Около десяти утра она была в Петербурге. Саша прикинула, в какие госпитали могли заходить Василий Борисович с Машей. Возможных мест было не так много, штук пять. Саша начала по очереди их обходить. В госпитале, третьем по счету, она нашла того, кого искала.
Ее подвели к маленькому доктору с бородкой. Саша сказала, кто ей нужен. Доктор внимательно посмотрел на нее сквозь стекла пенсне и кивнул.
- Пойдемте. Похоже, вы та, кого он ждет. Ему осталось немного. Эта ночь, наверное, будет последней. Завтра его страдания закончатся.
Саша вошла в палату. Ее обдало тошнотворным запахом давно не мытых тел, испражнений и гниющих ран. У нее закружилась голова, к горлу подступила тошнота, но его она увидела сразу. Кроме него в палате лежало еще семь человек.
Горский изменился почти до неузнаваемости. От былого великолепия не осталось и следа. Бледное, исхудавшее лицо, заросшее густой щетиной, с печатью боли и страдания. Воспаленные глаза, обведенные густой синевой, распухшие губы.
Он был в сознании и на скрип двери повернул голову. Он увидел Сашу. На лице его не отразилось и тени удивления. Казалось, он был уверен, что она обязательно придет, он только не знал, когда именно, и поворачивал голову в сторону двери всякий раз, как она открывалась.
Саша подошла к нему и села на табурет около кровати. Она молчала, поскольку не знала, что говорить, и надо ли. Они молча смотрели друг другу в глаза. Наконец, он тихо произнес:
- Я знал, что ты придешь. Только боялся, что не успеешь. Но ты успела.
- Почему ты хотел, чтобы я пришла?
- Не знаю… Может быть, просто хотел еще раз тебя увидеть.
На лбу у него выступили капельки пота. Он прикрыл глаза и с трудом выдохнул. Саша забеспокоилась и спросила, что с ним и что надо делать. Он ответил, что это заканчивается действие морфия. В последнее время морфий ему вводят постоянно. Это была его единственная радость.
Саша видела, что Горский сильно страдает от боли, хотя при ней пытается этого не показать. Она сказала, что сейчас приведет медсестру. Когда она вернулась вместе с ней, картина была ужасающей. Он метался по кровати и громко стонал. Вскоре после укола он успокоился, боль вновь стала терпимой, а взгляд - разумным.
- Прости, девочка, прости меня. Я позвал тебя в этот ад. Я опять заставляю тебя страдать. Но видит Бог, как я хотел тебя увидеть! И только ты могла это понять. Только у тебя хватило безрассудства и мужества сюда приехать. Я всегда восхищался тобой…
- А мне так хотелось, чтобы ты любил меня… Но все это уже неважно, тем более сейчас.
- Нет, это важно. Особенно сейчас... Не знаю, смогу ли объяснить, почему не ответил тебе тогда...
- Хотя бы попытайся...
На мгновение Горский замер. Потом резко выдохнул и, пронзительно взглянув в самую глубину зеленых глаз, проговорил:
- Я испугался. Понимаешь, я испугался, что не смогу дать тебе то, чего так страстно желала твоя душа, я боялся обмануть твои ожидания и надежды... Знаешь, я ведь много совершил ошибок, а ты... Господи, Саша, если бы ты была другой... Я не смог, Саша. Не смог... Прости.
- Не извиняйся. Ты ни в чём не виноват. Просто ты не любил меня, вот и...
- Да что ты знаешь о любви?! Начиталась бульварных романов и думаешь...
Горский захлебнулся мелким лающим кашлем. Саша с кружкой в руках сорвалась с места. Плеснув теплого питья из железного чайника, она вернулась к постели Горского. Он жадно выпил, держа кружку слегка подрагивающими руками. Саша вытерла испарину, обильно выступившую у него на лбу, и тихо спросила:
- А ты?.. Ты знаешь о любви?
Горский чуть усмехнулся:
- До встречи с тобой я был в этом уверен.
- Странно... Что же нового в любви могла открыть тебе я? Я, которая ничего о любви не знает...
Горский посмотрел на нее взглядом, за который год назад она умерла бы, и ответил:
- Себя.
Стены палаты вдруг начали сходиться, а потолок закружился в каком-то безумном танце. Саша и представить себе не могла, что после ада последних месяцев она способна терять сознание от одного-единственного слова.
Неимоверным усилием воли она заставила себя остаться сидеть на табурете, а не упасть на пол между кроватью и тумбочкой. С трудом, но ей это удалось, а Горскому снова пришлось вводить морфий.
До вечера Саша находилась рядом с Горским. Она старалась не думать о времени, которого становилось все меньше и меньше. "Эта ночь, наверное, будет последней..." Почему? Правда, почему все так нелепо устроено, Господи? Неужели она нашла его только затем, чтобы снова потерять теперь уже навсегда? Теперь, когда - вот же оно! - счастье... Только руку протяни и...
Они говорили обо всем на свете и не могли наговориться. Вернее, говорила Саша, а Горский, сухой прохладной рукой сжав ее пальцы, смотрел на нее с той невыносимой нежностью, которую невозможно описать ни на одном языке, которую только однажды можно почувствовать сердцем...
Когда в палате стало совсем темно и соседи погрузились в болезненный сон, Саша осторожно откинула одеяло и легла рядом с Горским. Она положила голову ему на грудь, а он обнял ее со всей силой, которая еще оставалась в его слабеющих руках...
Под утро Саша задремала. Ей снился сон. Тот самый сон, где она в синем платье и Горский с огромными белыми, как у ангела, крыльями. Они парят над садом, расцвеченным иллюминацией, играет музыка медленного вальса, их опьяняют ее волнующие звуки и близость друг друга. Но вдруг Горский отпустил ее и, взмахнув крыльями, полетел куда-то вверх, к облакам, и вскоре скрылся из вида. А Саша полетела вниз. Она отчаянно махала руками, но это ей не помогало, и она поняла, что сейчас неминуемо разобьется…
Она проснулась. Саша не сразу поняла, где она. Горский держал ее в объятиях. Его руки были слабыми и холодными, а глаза светились невероятным синим светом.
Но вот взгляд Горского начал тускнеть... Саша, привстала, судорожно вцепилась в худые плечи Горского, и, мотая головой из стороны в сторону, словно в бреду зашептала: "Не надо... не надо... ну, пожалуйста...". Потом, спохватившись, лихорадочно начала кутать его в одеяло и лежащие рядом на стуле старые шинели. Тщетно. Да и что могли сделать эти несвежие тряпки? Разве могли они согреть его? Тогда, сорвав с Горского весь этот ненужный хлам, с протяжным стоном "Не-е-е-т!" Саша кинулась к Горскому и обняла его, изо всех сил прижала к себе в неистовом объятии, отчаянно стараясь не пустить в неведомое, куда неумолимо уносили его большие, белые, как у ангела, крылья.
Очнулась Саша под вечер. Первое, что она увидела, было лицо Маши. Она сидела рядом с ней и гладила ее по волосам. Все, что было потом, Саша почти не помнила. Так, отдельные картины всплывали в памяти: маленькое кладбище недалеко от госпиталя, доктор с бородкой, отдавший ей личные вещи Горского и крепко сжавший на прощанье ее безвольную руку, слезы Маши и какие-то ее ласковые слова...
Странно, но сама Саша почему-то не плакала. Она была очень спокойна. Очень красива и очень спокойна. Как ангел.
1997 - 1998 г.
Copyright © 2007 Ирина Негина
Исключительные права на публикацию принадлежат apropospage.ru. Любое использование
материала полностью или частично запрещено |
