Перевод: Волшебство для Мэриголд | Magic for Marigold Норе, в память о мире, который ушел навсегда. Глава 16-21 Глава 16. Одна из нас 1 «Завтра я собираюсь в путешествие, поэтому чувствую себя очень важной», – как-то вечером сказала Мэриголд Сильвии. До сих пор Мэриголд не слишком часто ездила в гости. Бабушка это не одобряла, а мама редко осмеливалась не соглашаться с бабушкой. Кроме того, сама Мэриголд не слишком стремилась ездить по гостям – особенно, если приходилось там ночевать. Прежде ей случалось делать это дважды – у дяди Пола и тёти Стейши, и ни один из «визитов» нельзя было назвать успешным. Мэриголд до сих пор сгорала от стыда и негодования, когда вспоминала об «ЭТОМ». Она поклялась, что никогда больше не поедет к тёте Стейше. Конечно, с тётей Энн всё было иначе, Мэриголд любила её больше всех других тётушек. Поэтому, когда однажды тётя Энн приехала в Еловое Облако и сказала: «Хочу забрать Мэриголд на некоторое время», девочка была очень рада, что бабушка не стала возражать. Бабушка считала, что для ребёнка наступила пора знакомиться с миром. Её голова забита всякой ерундой, такой как дружба с Сильвией. Несмотря на завет доктора Адама Клоу, который больше не заезжал в Еловое Облако, находясь в путешествии за пределами времени и пространства, бабушка считала, что эта дружба продолжается слишком долго. То, что допустимо в восемь, непростительно в одиннадцать. Энн и Чарльз разумные люди, хотя Энн бывает излишне снисходительной. Бабушка подозревала, что Мэриголд вернется домой с нарушенным на всю жизнь пищеварением. Но Мэриголд отправилась к тёте Энн лишь с радостными ожиданиями. У тёти Энн всегда сияли глаза, и она часто говорила: «Нужно пойти и посмотреть, нет ли чего-либо вкусненького в кладовой». Как можно не любить такую тётю? Возможно, что опасения бабушки были не лишены основания. Бабушка успокоила себя обещанием Энн, что Мэриголд будет есть овсяную кашу каждое утро – настоящую кашу из овса. Бабушка считала: после такого завтрака можно верить, что оставшийся день позаботится о себе. Итак, Мэриголд отправилась в Широкую Долину и полюбила это место с первого взгляда. Старый серый дом прямо на берегу моря – настоящего чудесного моря, а не тихой, окруженной сушей гавани. Построенный на склоне холма, спускающегося к озеру, с высокими елями на вершине и красивой рощей серебристых берёз вокруг дома. Со старой живой колючей изгородью, отростки которой привезены из Старого Света, той волшебной страны за океаном, где лежат корни клана Лесли. Сад, даже чудесней и привлекательней, чем домашний, потому что сад у моря имеет то, чего нет у сада на суше. Со старой каменной дамбой между домом и вершиной холма, с великолепными мальвами над ней. И милая маленькая шестиугольная комната в «башне», где можно лежать вечерами и смотреть на звёзды, сияющие меж еловыми верхушками. Всё это, вместе с дядей, который понимал шутки, и тётей, которая так мило оставляла в покое, делали Широкую Долину лучшим местом, чтобы провести каникулы.
А самое главное – Мэтс. Мэтс жила на соседней ферме и была крещена Мартой. Но она загладила эту помеху. Маленькая, толстая, веселая душа с круглыми серыми глазами, печально известными веснушками, копной шикарных нестриженных каштановых волос, лицом для смеха и доброй мамой, пекущей чудесные пирожки. Целую неделю они с Мэтс «без конца развлекались», причинив не больше вреда, чем могли нанести две нормальные маленькие девочки без надзора бабушки. Душа Мэриголд сроднилась с душой Мэтс, и всё было согласно и весело, пока не появилась Пола. Появилась и тотчас заняла место в центре сцены, как это делают Полы. 2
Это произошло в воскресной школе. Все Лесли были, разумеется, пресвитерианцами, но пресвитерианская церковь находилась в трёх милях за гаванью, поэтому Мэриголд отправили в воскресную школу в маленькую белую баптистскую церковь, что стояла на другом берегу озера, окружённая соснами. Мэриголд нравилось там. Эта маленькая церковь была красива и уютна. Мэриголд надела новое зелёное платье с кружевным воротничком и прекрасную белую шляпку с зелёной лентой. И детские перчатки – новые детские перчатки – настоящие детские перчатки. Мэтс, которая не ведала зависти, раздувалась от гордости, что у неё есть подружка, которая носит настоящие детские перчатки. Все девочки в воскресной школе бросали завистливые взгляды на неё и Мэриголд. Все, кроме одной. Она сидела на скамье, в одиночестве, читая Библию. И когда Мэриголд и Мэтс сели рядом, встала и пересела подальше – не презрительно или гордо, но как сосредоточенная на чём-то душа невольно и неосознанно уходит от помех внешнего мира. «Ну вот, – сказала Мэтс. – Неужели мы недостаточно хороши, чтобы сидеть рядом с тобой, Пола Пенгелли?» Пола повернулась и взглянула на них – скорее, на Мэриголд, игнорируя Мэтс. Мэриголд зачарованно смотрела на неё. Она увидела девочку, может, на год старше себя, тонкую, как тростинка, с большими, яркими, светло-карими глазами и смугловатым личиком. С её плеч свисали длинные косы прямых, шелковистых, темных волос. У неё были высокие скулы и яркие тонкие губы. Она была без шляпки и небрежно одета, а Библия, которую она драматично сжимала, прижав к груди красивыми тонкими руками, выглядела довольно потрепанно. Она не отличалась красотой, но Что-то было в её лице. «Заманительное» едва ли было вполне подходящим словом, а Мэриголд пока не перешла на «чарующее». Она не могла оторвать взгляда от Полы. Нечто в её глазах заставляло думать, что она видит невидимое для других – то, что вы страстно желали бы увидеть. Взгляд, который заставил Мэриголд вспомнить картину над столом тёти – восторженного белого святого.
«Нет, – сказала Пола так пылко и драматично, что Мэриголд затрепетала. – Недостаточно. Вы не христиане. Вы дети гнева». «Это не так!» – возмущенно воскликнула Мэтс.
Но Мэриголд почувствовала, что, возможно, так и есть. Отчего-то она поняла смысл слов Полы. И не хотела быть дитём гнева. Она хотела быть такой как Пола. Она почти ощутила боль от этого желания. «Мы такие же хорошие, как ты», – продолжила Мэтс. «Добродетели недостаточно, несчастное дитя, – ответила Пола. – Помолчи». «О чём это она?» – прошептала Мэтс, когда Пола отвернулась.
Прошептала довольно испуганно. Разве она несчастна? Она никогда так не думала, но Пола Пенгелли заставила подумать. «Она сказала, чтобы ты заткнулась, – ответила, проходя мимо, другая девочка. – У Полы есть «своя религия», разве ты не знаешь? Как у её отца». Что бы то ни значило, Мэриголд захотелось того же. Все время занятий она тосковала об этом, глядя на тонкий, святой профиль Полы под аккуратными прямыми волосами. Конечно, бабушка и мама христианки. Но они никогда не вызывали в ней подобного чувства. Когда-то Мэриголд считала, что Гвенни очень праведная. Но предполагаемая добродетель Гвенни лишь ухудшала её в глазах Мэриголд. С Полой было иначе. В этот день Мэриголд осталась в церкви на службу, потому что Мэтс была баптисткой. Пола сидела на скамье перед ними. Всё время до службы она читала Библию. Когда служба началась, она, не мигая, уставилась на верхушку одного из эркерных окон. О, именно так, думала со страстью Мэриголд, быть праведной и удивительной! Она почувствовала себя благоговейной и скорбной. Прекрасное чувство. Такого не бывало с нею, даже когда она слушала доктора Вайолет Мериуитер. Лишь раз Пола оторвала взгляд от окна и посмотрела прямо на неё – неотразимыми волшебными глазами. Они сказали: «Приди», и Мэриголд поняла, что должна идти на край света и дальше. Когда служба закончилась, Пола подошла к ней.
«Хочешь ли ты пойти со мной по дороге к кресту?» – спросила она, торжественно и театрально.
Пола умела делать театральной каждую сцену, в которой принимала участие, что было, вероятно, значительной частью её привлекательности. У неё имелся способ произносить слова так, словно она могла сказать больше, но не сказала. Все страдали от желания раскрыть тайну, которую она утаила. «Если да, то жди меня завтра под одинокой сосной в начале озера».
«Можно Мэтс тоже придёт?» – спросила Мэриголд. Пола бросила на Мэтс снисходительный взгляд. «Ты хочешь пойти на Небеса?»
«Да-а-а, но пока ненадолго», – пробормотала Мэтс.
«Понятно, – Пола многозначительно взглянула на Мэриголд. – Она не Одна из Нас. А тебя я узнала, как только увидела». «Я тоже, – воскликнула Мэтс, которая терпеть не могла, когда её выгоняли откуда-либо. – Конечно, я хочу пойти на Небеса». «Тогда ты должна стать праведной, – Пола была неумолима. – Только праведные попадают на Небеса». «Но… разве вы не будете играть? – пробормотала Мэтс.
«Играть! Мы будем спасать наши души. А ты бы предпочла веселиться и отправиться туда, о чём страшно говорить?» «Нет… нет». Мэтс по натуре была довольно покорной и готовой уступать, на время. «Тогда завтра в девять, под одинокой сосной», – сказала Пола.
Весь тон её голоса, когда она изрекла «под одинокой сосной» был наполнен будоражащим ощущением тайны и посвящения. Мэриголд и Мэтс шли домой, первая – в предвкушении и волнении, вторая – в сомнениях.
«У Полы вечно пчела в шляпе, – ворчала Мэтс. – Прошлым летом она прочитала книгу под названием Роб Рой и заставила всех девочек называться кланом, выбрать вождя и носить чертополох и тартаны. Конечно же, она стала вождём. Но это было весело! Не думаю, что игра в религию может быть весёлой». «Но это не игра», – потрясенно сказала Мэриголд.
«Может, и нет. Но ты не знаешь Полу Пенгелли».
Мэриголд чувствовала, что знает её лучше, чем Мэтс – лучше, чем кто-либо другой. Она с нетерпением ждала понедельника и одинокую сосну. «Её отец, старик Пенгелли, – сказала Мэтс, – когда-то был священником, но сделал что-то ужасное и его изгнали. Думаю, он пил. Он… – Мэтс выразительно хлопнула себя по лбу, словно увидела, что делали её предки, – он все ещё проповедует, хотя только в амбарах и всяких подобных местах. Я до смерти боюсь его, хотя говорят, что он хороший человек и плохо жил. Они живут в доме на той стороне озера. Домом занимается тётя Полы. Её мать давно умерла. Говорят, в ней текла индейская кровь. Ма говорит, она никогда не одевалась прилично – всё на булавках. Ты, правда, пойдешь завтра на край озера?»
«Конечно».
«Ладно, – вздохнула Мэтс. – Думаю, мне тоже придётся пойти. Боюсь, наши с тобой хорошие времена закончились». 3
Понедельник и одинокая сосна наступили, хотя Мэриголд казалось, что они никогда не придут. Она сообщила тёте Энн и дяде Чарли, куда собирается пойти, и дядя вопросительно взглянул на тётю и спросил, когда Мэриголд выходила из комнаты:
«Во что это чертёнок в юбке играет теперь?»
Мэриголд думала, что он имел в виду её саму, и задумалась, что такого она наделала, чтобы её называли чертёнком. Её поведение было вполне безупречным. Но она позабыла обо всех этих мелочах, когда они пришли к одинокой сосне. Пола ждала их там, такая же восторженная, такая же исступлённая. Она сообщила, что не сомкнула глаз в эту ночь.
«Не могла, думая о людях, которые будут потеряны».
Мэриголд тотчас почувствовала, как скверно было с её стороны спать так крепко. Они с Мэтс сели на траву, как было указано. Пола произнесла речь, в основном состоящую из отрывков теологии её отца. Но Мэриголд этого не знала и решила, что Пола ещё восхитительней, чем она думала. Мэтс было просто неуютно. Пола даже не предложила им сесть в тени. Хорошо белокожим Лесли или смуглым Пенгелли. Но если вы не такие! Жариться под самым солнцем! Боюсь, Мэтс более беспокоилась о своих веснушках, чем о душе. «А теперь, – заключила Пола с трагической серьёзностью, – задайте себе вопрос: Я дитя Бога или дьявола?»
Мэтс подумала, что встать лицом к лицу с такой проблемой слишком ужасно. «Конечно, я не дитя дьявола», – с негодованием сказала она.
Но Мэриголд растерялась. Очарованная красноречием Полы, она засомневалась в своём происхождении.
«А что делать… будем делать, если мы…?» – тревожно спросила она. «Каяться. Каяться в своих грехах».
«О, у меня нет грехов, в которых нужно каяться», – с облегчением сказала Мэтс. «Ты никогда не попадёшь на Небеса, если не согрешишь, потому что ты не сможешь покаяться в грехах и быть прощённой», – непреклонно заявила Пола.
Этот новый вид теологии ошарашил Мэтс. Пока она боролась с этим, гипнотизирующий взгляд Полы замер на Мэриголд. «Что бы ты… назвала грехами?» – тихо спросила она. «Ты когда-нибудь читала неправдивые истории?» – потребовала Пола. «Да-а… и… – Мэриголд охватила болезненная радость признания, – и сочиняла их… тоже».
«Ты хочешь сказать, что ты лгала?»
«О, нет. Не лгала, не лгала, я хотела сказать…».
«Наверно, они были лживыми, потому что в них неправда».
«Ну… возможно. И я думаю о разном… когда дядя Чарли произносит семейную молитву».
«О чём?» – безжалостно спросила Пола.
«Я…я думала о двери на картине на стене… думала, как бы открыть её и войти… посмотреть, что там внутри… что за люди там живут».
Пола махнула рукой. Что за дело, если Мэриголд думала о странных вещах, когда Чарли Маршалл читал молитву? Какое значение имеет его молитва? Пола была выше таких мелочей. «Ты ела когда-нибудь мясо?» «А что… да… это…». «Это ужасно – очень скверно. Приносить в жертву жизнь ради своего аппетита. Позорно!»
И правда, позорно!
Мэриголд страдала. Невыносимо, что Пола с таким упрёком смотрела на неё. Пола заметила, как ей стыдно и быстро смягчилась. «Неважно. Ты же не знала. Я тоже ела мясо, до прошлой весны. У меня была страшная сыпь. Я поняла, что это наказание за то, что я сделала что-то неправильное. Отец сказал, что это за поедание мяса. Он сказал, что Перст Божий коснулся меня. И я поклялась, что больше никогда не стану есть мясо. О, как терзала меня совесть. Как я страдала». В голосе Полы звучала настоящая боль. Она стояла, пламенная трепетная, под старой сосной – юная жрица, вдохновлённая, посвящённая. Мэриголд ощутила, что готова пойти за нею к позорному столбу.
«Что же нам теперь делать?» – спросила отвратительно практичная Мэтс. «Мы создадим общество спасения наших душ и мира, – сказала Пола. – Я всё продумала. Мы назовём себя «Лампы света». Не правда ли, чудное название? Я возглавлю его, а вы должны делать всё, что я скажу. Мы заживём такой красивой жизнью, что все будут восхищаться нами и захотят присоединиться к нам. Мы каждый день будем такими же хорошими, какими бываем по воскресеньям – в этом месте Мэтс испустила чудовищно непонятный вздох, – но мы будем особыми. Никто не сможет присоединиться к нам, если не готов стать мучеником». «Но что мы должны делать?» – со вздохом спросила Мэтс. Она хотела следовать за Мэриголд, но её круглолицая натура не имела мученического наследия. Пола всё-таки позволила себе присесть.
«Во-первых, мы не должны есть ничего больше абсолютно необходимого. Никакого мяса… пуддинга… пирожных».
«О, мне придётся есть их, – скорбно воскликнула Мэриголд. – Тётушка подумает, что я заболела или что-то ещё, и отправит меня домой». «Ладно, тогда не должно быть добавок», – неумолимо сказала Пола.
Они пообещали – Мэриголд виновато думала о вкусных клубничных пирожных, которая тётя Энн собиралась испечь к обеду. «Мы не должны читать или рассказывать то, что не является правдой. Никогда не выдумывать – Мэриголд вздохнула, но галантно справилась с собой, – никогда не носить драгоценности и не играть в глупые игры».
«Мы совсем не сможем играть?» – взмолилась Мэтс.
«Играть. В мире, где мы должны готовиться к вечности? Ты можешь играть, если хочешь, но я не буду». «Что же нам делать, если мы не можем играть?» – тихо спросила Мэриголд. «Работать. Мир полон дел, ждущих исполнения». «Я всегда помогаю тёте Энн во всём, что могу. Но когда всё сделано, чем мне можно заняться?»
«Размышлять. Но мы найдем много, чем заняться. А теперь, Мэтс, если ты присоединяешься, то сделай это со всей душой. Ты должна жертвовать. Ты должна стать несчастной, иначе ты не сможешь стать добродетельной. Ты ни на миг не должна забывать, что ты грешница. Ты не можешь быть одновременно верующей и счастливой в этом мире греха и скорби. Мы должны быть достойны нашего названия. Каждый раз, когда наш свет гаснет, мы должны платить штраф». «Как?» – спросила Мэтс.
«О, есть много способов. Вчера я воткнула себе в кожу репейник за то, что захотела за обедом добавку. И стояла коленями на горохе. И поститься. Я часто пощусь – и, знаете, девочки, когда я соблюдаю пост, я слышу голоса, зовущие меня по имени».
Лицо Полы лучилось странным неземным светом, и это привело Мэриголд к полному подчинению. «И я знаю, что ангелы призывают меня к моим земным трудам – выбирая меня – отделяя от всех».
У Мэтс мелькнула смутная мысль, как трудно, вероятно, жить рядом с Полой. Но она решила выяснить всё до конца. «Ты рассказала нам, что мы не должны делать. Теперь скажи, что должны».
«Мы должны навещать больных людей…». «Ненавижу больных людей, – протестующе пробормотала Мэтс, пока Мэриголд с дрожью вспоминала о своём опыте с миссис Делагард. Она подумала, что Пола не испугалась бы миссис Делагард. «Читать Библию каждый день, молиться вечером и утром…».
«Не вижу смысла молиться утром. Я не боюсь дня», – запротестовала Мэтс. Пола попыталась игнорировать её и обратилась к Мэриголд, инстинктивно чувствуя, что та верна в обещаниях. От Мэтс никогда ничего не добиться – всегда сплошная болтовня, словно у глупого попугайчика – но c этой новой девочкой у неё имелось много общего.
«Мы должны раздавать брошюры – их много у моего отца – и спрашивать людей, христиане ли они. Ты можешь спросить работника твоего папы, Мэтс». «Он уйдет, если я спрошу, а папа убьёт меня», – недовольно сказала Мэтс. «Ладно, договорились, – подвела итог Пола. – Повторяйте за мной. Мы лампы света и будем лампами света до тех пор, пока растёт трава и течёт вода».
«Ой», – хмыкнула Мэтс. Но она бойко повторила, успокоенная воспоминанием о прежних клятвах, столь же устремлённых в вечность, которая наяву оказывалась лишь временем, за которое Пола уставала от них. «А теперь, – заключила Пола, – я буду читать молитву». Что она и сделала так красиво и пылко, сжав бледные руки и глядя в небо, что душа Мэриголд воспарила, и даже Мэтс впечатлилась.
«В этом, наверно, есть какое-то удовольствие, – сказала она. – Но я бы хотела, чтобы Пола раскаивалась зимой. Это лучшее время для раскаяния». 4
Дни шли, и Мэтс прищла к мрачному выводу, что всё это не так уж весело. Она была с ними, но далека от них. Как она и предполагала, общаться с Полой было нелегко. По крайней мере, для неё. Мэриголд, казалось, не замечала трудностей. Она ходила с таким сияющим взором, стала такой неестественно хорошей, что тётя Энн забеспокоилась. Хорошей снаружи, конечно. Мэриголд знала, что внутри полна грехов, потому что так сказала Пола. Мэриголд находилась полностью под властью этой бледной смуглой девочки и считала её самым чудесным святым существом, когда-либо жившим на свете. Она постоянно горевала, что не сумеет достичь её уровня. Пола часто постилась – её изнурённое восторженное лицо и фиолетовые круги вокруг глаз красноречиво подтверждали это. Мэриголд не могла поститься из-за несочувствующих родственников. Она могла лишь отказываться от добавок и «кусочков», и горестно терзалась, слушая, как надменно говорила Пола: «Я не дотронулась до еды со вчерашнего ужина».
Мэриголд не могла раздавать в церкви пожелтевшие от времени брошюры, как это делала каждое воскресенье Пола, и что Мэтс категорически отказалась делать.
«Ты можешь развлекаться, делая себя несчастной, если хочешь, – сказал дядя Чарли, – но я не позволю тебе приставать людям, как это делает надоедливая Пола Пенгелли».
Пола надоедливая! Это жертвенное существо, девочка, готовая ходить в церковь в старом выцветшем платье; знающая наизусть целые главы Библии – не самые интересные, но эти… скучные, как Числа или Левитус; не играющая в игры, даже в камешки – хотя с ума сходила по ним, – потому что это неправильно. Проплакавшая всю ночь о своих грехах, в то время как она, Мэриголд, смогла выдавить лишь несколько слезинок, а затем позорно заснула. Никогда несмеющаяся – в вере нет этому места, даже из-за дяди Чарли, кто вечно говорит такие вещи, что со смеху можно умереть. Никогда не делающая то, что ей нравится, потому что, если вам что-то нравится, это знак, что оно неправильно. Мэриголд сердилась на дядю Чарли. «Здесь, у тёти Энн так хорошо, – вздыхала она, – но так трудно быть набожной. Поле проще, её отец не мешает ей». К этому времени Мэриголд познакомилась с отцом Полы. Она побывала у них на чаепитии и ночевала – большая привилегия, которую совсем не одобрила тётя Энн. Пола жила в сером домике на другом берегу озера. Старый, потрепанный временем дом, который, похоже, был на грани разрушения. Внутри – перекошенные карнизы, пыльная мебель. На ужин подали орехи, яблоки, чёрный хлеб и чёрствые сладкие крекеры. Но всё это не имело значения, потому что Мэриголд не могла ничего есть – она была охвачена страхом перед мистером Пенгелли – высоким стариком с длинными седыми волосами, красивой седой бородой, большим ястребиным носом и глазами, которые горели на морщинистом лице, как у кота в темноте. Он никому не сказал ни слова. Пола объяснила, что он принял обет молчания. «Иногда он молчит целую неделю, – гордо сказала она. – Он очень благодетельный человек. Однажды тётя Эм сделала пудинг на Рождественский ужин, совсем маленький пудинг. Он выгреб его из кастрюли и выкинул за дверь. Но даже он не так добродетелен, каким был дядя Джошуа. Он растил ногти, пока они не стали длинными, как птичьи когти, просто во славу Господа». Мэриголд не смогла удержаться от мысли, какое такое особенное удовольствие могли доставить Богу ногти дяди Джошуа, но откинула эту мысль, как греховную. Они спали в душной маленькой спальне с застиранными выцветшими розовыми шторами и треснутым оконным стеклом, освещенной лампой, которую, видимо, никогда не чистили. Глава забавной старой деревянной кровати находилась как раз под стучащим от ветра окном.
«Зимой снег падает на мою подушку», – сказала Пола, костры мученицы горели в её глазах, когда она встала коленями на горох, чтобы произнести молитву.
Дождь стучал по стеклу. Мэриголд почти мечтала оказаться в башенной комнатке в Широкой Долине. И это не была та ночь, когда Пола не спала, переживая о грехах. Она заснула, как бревно. Она храпела. Мэриголд не могла заснуть.
Завтрак. Каша без соли. Пола сожгла тост. Грязная скатерть. У Мэриголд оказалась кружка с трещиной. Поэтому она жадно пила, используя такой хороший шанс наказать себя. Наказать за неправильные мысли, но не о Поле. Несмотря на храп, Пола всё ещё светилась среди этого беспорядка, словно звезда, далёкая от земной грязи и сырости – звезда для поклонения и почтения. Мэриголд поклонялась и почитала. Ей было удивительно хорошо во всех этих отречениях и отказах. Она отказалась бы от чего угодно, кроме презрительной улыбки Полы. Ей было наградой, когда Пола щедро, как жрица, снизошедшая до одобрения прислужницы, сказала:
«Как только я увидела тебя, а поняла, что ты Одна из Нас».
Тётя Энн и дядя Чарли не могли понять этого.
«Эта маленькая Пенгелли, видимо, обладает способностью очаровывать девчонок, – ворчал дядя Чарли. – Мэриголд слишком увлечена ею и её делишками. Но если это продолжится после того, как она вернётся домой, старая мадам Лесли быстро прекратит это».
5
Мэриголд провела немало времени, наказывая себя за разные небольшие проступки. Не всегда было просто придумать наказание, которое бы позволила тётя Энн. Никакого поста или коленей на горохе для тёти Энн. И даже, когда Пола, Мэриголд и Мэтс меж ними намеревались применить действенное наказание, Мэриголд обнаружила, что ей нравится это – оно было «заманительно», а Пола говорила:
«Если тебе понравится то, что ты делаешь, это уже не будет наказанием». Но одно «наказание» стало опытом, который навсегда остался в памяти Мэриголд. Сначала всё выглядело, как настоящее испытание. Она вдруг впала в немилость, вместе с Мэтс – если Мэтс когда-либо рассматривала понятие милости по стандартам Полы. Мэриголд пригласили на ужин к Мэтс, и она не могла отказаться.
Мама Мэтс была замечательным кулинаром, она пекла четыре разных вида пирожных. И, увы, каждый из них был именно таким, какой Мэриголд особенно любила. Банановые со взбитыми сливками, клубничные, слоёные, желейные. Мэриголд съела по кусочку каждого и два кусочка клубничных. Она знала, что поступает неправильно – как с точки зрения мамы, так и Полы, но рядом была Мэтс, с жадностью уплетающая пирожные, и её мама, с упреком вздыхающая:
«Ты ничего не ешь, деточка». И что было делать? А после ужина они с Мэтс взяли огромный модный каталог и выбирали платья, которые будут носить, когда вырастут, и заполнили до краёв свою чашу беззакония, когда начали «боксировать» кровать работника в кухонной комнатке. Он, вероятно, спал лучше, чем Мэриголд, которая потом страдала и видела ужасные сны. Что могло бы считаться достаточным наказанием. Но у Полы было иное мнение.
Совесть Мэриголд не давала ей успокоиться, пока она не призналась во всём Поле. «Ты фарисей», – скорбно сказала Пола.
«О, нет, – стенала Мэриголд. – Это просто…»
И она замолчала. Нет, она не скажет: «Мэтс и её мама просто заставили меня есть». Это было неправдой. Она очень хотела пирожных и должна ответить за свой проступок. Но не потеряла ли она навсегда принадлежность к касте в глазах Полы? Неужели она больше не будет считаться «Одной из Нас»? «Ты поступила очень скверно, – сказала Пола. – Твоя лампа почти погасла, и ты должна понести особое наказание, чтобы искупить вину».
Мэриголд с облегчением вздохнула. Она не изгнана из касты. Конечно, она понесёт наказание. Но какое – суровое и в то же время действенное. Пола подумала об этом.
«Ты боишься находиться одна в темноте. Проведи ночь на крыше веранды. Это будет настоящим наказанием». Определённо. Мэриголд хорошо знала, насколько настоящим. Она действительно боялась быть одной в темноте. Она не боялась, если кто-то был рядом, но находиться одной было ужасно. Она очень стыдилась этого страха. Бабушка сурово говорила, что одиннадцатилетняя девочка не должна быть таким младенцем, и Мэриголд была уверена, что Старшая бабушка презирала бы её, как трусиху. Но она не могла справиться с этим страхом. Мысль о ночи на крыше веранды ужасала её. Тем не менее она согласилась. Сделать это было достаточно просто. В её башенной комнатке имелась дверь, ведущая на крышу веранды, где стояла небольшая железная кровать. Всё, что Мэриголд предстояло сделать – выбраться из постели, когда все уснут, вытащить бельё и матрац. Она сделала это – вся в холодном поту – и заползла на кровать, дрожа с головы до ног. «Я не буду бояться тебя», – вежливо прошептала она ночи.
Но она боялась. Она чувствовала примитивный, необъяснимый страх, знакомый детству. Страх темноты и теней, дрожь от невидимой угрозы, скрывающейся во мраке. Казалось, ночь подползает сквозь еловый лес за домом, как живое, но не человеческое существо, чтобы наброситься на неё. Темнота вокруг, повсюду, внизу, наверху. А в темноте… что? Она хотела укрыться с головой, но не могла. Это было бы уклонением от наказания. Она лежала и смотрела в небо – жуткий океан звёзд, которые, как рассказывал дядя Клон, были миллионами солнц миллионы миллионов миллионов миль отсюда.
Казалось, на всей земле не было ни звука. Ожидание… ожидание… чего? Возможно, все на свете умерли! Возможно, она осталась одна в этой страшной тишине!
Затем – она не могла сказать, прошли ли часы или минуты – всё изменилось. В один миг. Страх прошёл. Она села и огляделась. Вокруг был мир бархата, теней и звёзд. Верхушки елей на фоне неба покачивались от ветерка. Вода залива серебрилась под растущей луной. В саду перешёптывались деревья, словно старые друзья. Ароматы тёплой летней ночи спускались с холма.
«Значит, мне нравится темнота, – прошептала Мэриголд – Она красивая, добрая, дружелюбная. Никогда не думала, что она может быть такой прекрасной».
Она распахнула руки навстречу темноте. Она казалась Живой, парящей, любящей, укутывающей. Мэриголд легла в её тень и полностью отдалась её очарованию, мыслями улетев далеко за Млечный путь. Ей не хотелось спать – но через некоторое время она уснула. А проснулась в бледном безветренном утре, как раз когда новый рассвет подбирался к Широкой Долине. Сонные дюны вдоль берега играли лиловыми, голубыми, золотыми оттенками. В вышине плыли облака, чуть тронутые восходом. Внизу в саду серебрились в бутонах роз капли росы. На выпасе у ручья в туманном свете утра овца дяди Чарли казалась удивительно жемчужно-белой и круглой. Мир был таким, каким Мэриголд никогда его не видела прежде – ожидающим, нетронутым, словно утро в Раю. Она вздохнула от удовольствия. Это волшебное счастье принадлежало ей. Пола пришла вскоре после завтрака, чтобы узнать, ночевала ли Мэриголд на крыше веранды всю ночь. «Ты слишком радостно говоришь об этом», – с упрёком сказала она. «Сначала это было наказанием, недолго, а потом мне стало очень хорошо», – честно призналась Мэриголд.
«Тебе слишком много что нравится, – в отчаянии сказала Пола. – Наказание не наказание, если тебе хорошо». «Что же я могу поделать, если мне многое нравится, и я рада этому, – ответила Мэриголд во внезапном приступе здравого смысла. – Это делает жизнь намного заманительней». 6 Мэриголд шла на почту отправить письмо тёти Энн. Был чудесный день. Никогда мир не казался таким красивым, несмотря на сотни миллионов грешников, живущих в нём. Она прошла мимо калитки Мэтс, которая играла в камешки сама с собой под большой яблоней. В последнее время Мэтс ушла в печальное отступничество и вернулась к игре в камешки, окончательно доказав, что она не Одна из Нас. Она позвала Мэриголд, но та покачала головой и прошла мимо.
Немного дальше от этого места улица резко сворачивала на красную дорогу, а на углу стоял белый дом мисс Лулы Джекобс. Знаменитые дельфиниумы мисс Лулы подняли свои светящиеся белые факелы. Мэриголд остановилась, чтобы полюбоваться ими. Она бы зашла внутрь – они с мисс Лулой были хорошими знакомыми, но знала, что хозяйки нет дома – сейчас она беседовала с тётей Энн в Широкой Долине.
Через стебли дельфиниумов было видно окно кладовой. Мэриголд заметила что-то ещё. Темноволосая голова мелькнула в окне и исчезла. В следующий миг Пола Пенгелли перемахнула через подоконник, спрыгнула на землю и прошла через ельник за домом мисс Лулы. В руках у неё был торт – целый торт, который она пожирала большими кусками.
Ужасный миг разочарования заставил Мэриголд окаменеть на месте. Это был торт, который мисс Лула испекла на завтра для Женского общества помощи – особенный торт с орехами и изюмом, политый карамелью. Как раз перед уходом она слышала, как мисс Лула рассказывала об этом тёте Энн. А Пола украла его! Пола. Горящая Лампа, Пола посвящённая. Пола страстная поклонница поста и самопожертвования, Пола, слышащая потусторонние голоса. Пола украла торт и слопала его.
Мэриголд зашла на почту, разрываемая между тоской разочарования и злостью от разочарования. Ничто больше не было таким, как прежде – не могло быть, мрачно думала она. Солнце не было ярким, небо – голубым, цветы – цветущими. Западный ветер, урчащий в траве и дикий весёлый танец листьев осины терзали её. Идеал рассыпался. Она так верила Поле. Она верила в её отречение и отрицания. Мэриголд с горечью вспомнила обо всех несъеденных добавках.
На обратном пути она не увидела Мэтс, но, придя домой в Широкую Долину, стала играть в камешки сама с собой. И позволила себе целую оргию выдумок после всех недель, когда, поглощённая страстью пожертвования, не позволяла себе даже думать о своём мире чудес. А также с большим удовлетворением вспомнила, что тётя Энн испекла к ужину яблочный пирог.
Пола пришла и с упреком уставилась на неё глазами с фиолетовыми ободками, которые, как презрительно отметила Мэриголд, определённо появились не от поста. Скорее всего от несварения. «И вот так ты, обладательница бессмертной души, тратишь своё драгоценное время?» – спросила Пола.
«Не беспокойся о моей душе, – ответила Мэриголд, – лучше подумай о торте бедной мисс Лулы». Пола подпрыгнула, её бледное лицо порозовело. «Что ты хочешь сказать?» – воскликнула она.
«Я видела тебя», – сказала Мэриголд.
«Хочешь получить по носу?» – взвизгнула Пола.
«Попробуй», – торжественно произнесла Мэриголд.
Пола опустилась на серый камень и разрыдалась.
«Не нужно устраивать… столько шума из-за такой мелочи», – всхлипывала она. «Мелочь. Ты украла его».
«Я… я так хотела хотя бы кусочек. Я никогда не пробовала… отец не разрешает тёте Эм печь их. Ничего, кроме каши и орехов на завтрак, обед и ужин, день за днём. А этот торт такой чудесный. Ты бы сама не устояла. У мисс Лулы их полно. Она любит печь торты».
Мэриголд смотрела на Полу, гнев и презрение покинули её. Маленькая, грешная, живая Пола, такая же, как она сама. Мэриголд больше не преклонялась перед нею, но вдруг полюбила её. «Неважно, – мягко сказала она. – Думаю, я понимаю. Но я не могу быть больше Горящей Лампой, Пола». Пола смахнула слезу.
«Ты не знаешь. Я ужасно устала быть набожной».
«Я… я думаю, мы выбрали неправильный путь, – тихо сказала Мэриголд. – Тётя Мэриголд говорит, что религия – это просто любить Бога, людей и всё вокруг».
«Может быть, – ответила Пола, опускаясь на колени, но не для того, чтобы молиться. – В любом случае я съела целый торт, какой хотела. Давай поиграем в камешки, пока не пришла Мэтс. Она всегда всё портит своей болтовнёй. Она совсем не Одна из Нас».
Глава 17. Не хлебом единым 1 Саломея уехала на день в Шарлоттаун – по необходимости, потому что ей приснился страшный сон о четырнадцати гостях, приехавших на ужин, когда в доме не было никакой еды, кроме холодного варёного картофеля. «В этом больше истины, чем поэзии, мэм, – сказала она, – потому что в доме не было ничего печеного, кроме хлеба с изюмом. Уверяю вас, мне не снятся впустую такие сны. А Аэндорская Ведьма намывает свою мордашку в яблочном амбаре». В Еловом Облаке существовала неизбывная традиция, что в кладовой всегда должен быть пирог, свежий безупречный пирог на случай, если к чаю неожиданно явятся гости. Никто не уезжал из Елового Облака, не отведав пирога. Бабушка и мама, обе умерли бы на месте от ужаса, если бы такое случилось. Королевства Европы могли подниматься и падать, голод опустошать Индию, революции охватывать Китай, либералы и консерваторы, республиканцы и демократы терпеть поражение, но в Галааде было всё спокойно, пока коробка для пирога и кувшин для печенья были полны. Но эта немыслимая вещь произошла на самом деле. Прошлым вечером из Саммерсайда прибыло три машины, полные гостей, нашли пирог в кладовой, но не оставили ни кусочка. Неудивительно, что Саломея была расстроена. «До сих пор пироги пекла я», – не без сарказма заметила бабушка. Время от времени Саломею приходилось отчитывать. «И миссис Линдер тоже».
Когда бабушка называла Лорейн миссис Линдер при Саломее, последняя знала, что ее отчитывают. «Я хорошо знаю, – сказала она с кроткой величественностью, – что я не единственная повариха в Еловом Облаке. Я просто подумала, мэм, что моя обязанность держать кладовую хорошо заполненной. Я не должна пренебрегать этим ради своего спокойствия. Я не такая, как моя золовка Роуз Джон, мэм. У неё совсем нет стыда. Когда на чай являются неожиданные гости, она занимает пирог у соседки. Что Джон нашёл в ней, когда женился, я никак не могу понять».
«Поезжай и порадуйся выходному, Саломея», – тепло сказала Лорейн, подозревая, что, если Саломея приступит к перечислению прегрешений Роуз Джонс, трудно сказать, когда она остановится. «Ты заслужила это. Мы с бабушкой заполним кладовую». Увы! Едва мама достала свою миску для замешивания теста, прибыл Джим от дяди Джека … «с кровавой шпорой, красный от спешки» … или что-то в этом роде. Двоюродный прадед Уильям Лесли из Устья Залива собрался умереть или решил, что умирает. Он хотел увидеть бабушку и жену Линдера. Они должны, не теряя времени, ехать, пока он жив.
Это была трагедия.
«Никогда не уезжала, – тоскливо сказала бабушка, завязывая шляпку, – не оставив в доме пирог». «Думаю, никто сегодня не приедет», – простонала мама, столь же печально.
Действительно, дядя выбрал не слишком удобное время, чтобы умирать. «Не забудь покормить кошек, – сказала бабушка Мэриголд. – И, надеюсь, ты не пойдешь гулять на пастбище мистера Донкина на холме. Он выпустил туда своего быка».
«Это не его бык, – возразила Мэриголд. – Это его старый рыжий бугай». Бабушка скорее бы умерла, чем произнесла вслух слово «бугай». Она ехала с Джимом дяди Джека, печально гадая, куда катится молодое поколение. Это беспокоило её больше, чем то, что Мэриголд осталась одна. Девочке было одиннадцать лет, и она была высокой для своего возраста. В один год она была ростом с розовый куст, на следующий – с куст колокольчиков. В этом году она доросла до флоксов. Мэриголд нравилось иногда бывать одной дома. Она важничала, управляя Еловым Облаком. Она подмела кухню, приготовила обед для себя и Лазаря, накормила кошек, вымыла посуду и написала письмо Поле. Затем наступил конец света. У ворот остановился автомобиль, из него выгрузилось семь человек, которые зашагали друг за другом мимо взвода мальв с видом людей, намеренных погостить. Мэриголд узнала их, взглянув в окно. Она видела их всех две недели назад на похоронах клана, где бабушка радушно пригласила их в Еловое Облако. Двоюродный кузен Маркус Картер из Лос-Анжелеса, его жена, сын и дочь, двоюродная кузина Оливия Пик из Ванкувера и троюродный кузен доктор Палмер из Нокс-колледж, Торонто со своей женой.
А в Еловом Облаке нет пирога! Мэриголд обдумала ситуацию. В один момент она решила, что будет делать. Со всей любезностью, какую могла бы выразить мама, она встретила гостей у входа.
«Тёти Мэриан и Лорейн нет дома? Тогда мы, пожалуй, поедем», – провозгласила кузина Марселла Картер, у которой было длинное лицо, длинный тонкий нос и длинный тонкий рот. «Без сомнения, вы должны остаться на ужин», – решительно заявила Мэриголд. «Ты можешь предложить, что поесть?» – с усмешкой спросил кузен Маркус. У него было квадратное лицо, острые усы и седые щетинистые брови. Мэриголд решила, что он ей не нравится и порадовалась, что не должна называть его «дядей».
«Я знаю, что кухня Елового Облака всегда полна» – сказала, улыбаясь, миссис Доктор Палмер. В гладком сером шёлковом платье она была похожа на красивую гладкую серую кошку, как подумала Мэриголд. «Хорошо, подай нам что-нибудь, чтобы мы наелись досыта, – заявил кузен Маркус. – Мы обедали в одном месте – не скажу, где, – там было до жути стильно и очень неуютно».
«Маркус», – с упреком сказала кузина Марселла.
«Это факт. А, теперь, Мэриголд, я подарю тебе квотер за поцелуй». Кузен Маркус был довольно добродушным человеком. Эта шутка должна была показать, по его мысли, что он добрый и дружелюбный. Но Мэриголд не знала этого и вознегодовала. Вскинув голову, как это делала Варвара, она холодно ответила:
«Я не торгую поцелуями».
Гости рассмеялись. Джек Картер сказал:
«Она хранит свои поцелуи для меня, папа».
Снова смех. Мэриголд зло взглянула на Джека. Ей не нравились мальчики – любые мальчики. И она тотчас возненавидела Джека. Ему было около тринадцати лет, у него было толстое, как луна лицо, прямые светлые волосы с пробором посередине, выпученные голубые глаза и очки. В обычных обстоятельствах Мэриголд легко и с удовольствием уничтожила бы его. Она четыре года не препиралась с Томми Блэром, не реагируя на его гадкие шутки. Но хозяйка Елового Облака не должна демонстрировать невежливость по отношению к каждому гостю.
«В любом случае, у неё прелестный ротик для поцелуев», – сказал кузен Маркус более добродушно, чем когда-либо. 2
Мэриголд оставила гостей в садовой комнате и пошла в кладовую. Она задыхалась от волнения, но точно знала, что нужно сделать. Со вчерашнего дня осталось много холодной вареной курятины и ветчины, а кувшины Елового Облака были, как всегда, полны. Достаточно сливок для взбивания. Но свежее печенье – должно быть свежее печенье и пирог!
Если бы Мэриголд спросили, умеет ли она готовить, она бы ответила, как хитрый прадед Малькольм, когда его спросили, умеет ли он играть на скрипке. «Не могу сказать, никогда не пробовал». Мэриголд никогда не пробовала. Она могла отварить картофель, пожарить яичницу, но далее этого её кулинарные познания не простирались. Но сейчас она собиралась попробовать. У нее была кулинарная книга Елового Облака, и она не раз помогала Саломее и маме, с нетерпением ожидая то время, когда ей позволять готовить самой.
Она сжала в мучных руках чашу для теста.
«О, милый Боже, думаю, что смогу справиться с печеньем, но ты должен помочь мне с пирогом». Затем принялась смешивать, отмерять, взбивать. Как назло, явился Джек. Он не был счастлив, если не дразнил кого-нибудь. И он принялся дразнить Мэриголд, не подозревая, каким это было опасным занятием, даже под защитой традиций Елового Облака. «Я ужасный парень, – заявил он. – Я бросаю в колодцы дохлых кошек. Думаешь, не брошу твоих?»
«Я позову Лазаря, и он натравит на тебя нашу новую свинью», – презрительно ответила Мэриголд и изо всей силы разбила яйцо. Джек уставился на нее. Что это за девочка?
«У меня только что была корь, – сказал он. – Черная корь. Ты болела корью?» «Нет». «А свинкой?» «Нет». «У меня была свинка и лающий кашель, и скарлатина, и ветряная оспа, и пневмония. Я крутой на такие дела. Ты болела чем-нибудь из этих?» «Нет».
«Ты когда-нибудь болела?»
Джек явно презирал её.
«Да, – сказала Мэриголд, вдруг вспомнив один из диагнозов тёти Мэриголд. – У меня была крапивница». Джек снова уставился на неё. На этот раз более уважительно. «Чёрт побери. Это плохо?»
«Неизлечимо, – соврала Мэриголд. – От этого никогда не избавиться». Джек отодвинулся.
«Это заразно?»
«Ты не заразишься».
Было что-то в тоне Мэриголд, что не понравилось Джеку. Неужели эта писклявая девчонка думает, что у неё есть что-то, чего не может быть у него? «Посмотри сюда, – сердито сказал он. – Ты важничаешь тем, что тебе не принадлежит. А у тебя кривой нос. Смотри!» Мэриголд покраснела до кончика обиженного носа. Но сохранила традицию и жизнь Джека. «Но если я встречу тебя за воротами Елового Облака, то спрошу, кто надел тебе такие уши», – подумала она, отмеряя пекарский порошок. «О чем ты думаешь?» – спросил Джек, возмущённый её молчанием. «Представляю, как ты будешь выглядеть в гробу», – тихо сказала Мэриголд. Это заставило Джека задуматься. Безопасно ли находиться наедине с девчонкой, которая может такое представить? Но уйти означало признать своё поражение. «Через пять минут по этим часам я поцелую тебя», – сказал он со злой усмешкой.
Мэриголд содрогнулась и зажмурилась. «Если ты это сделаешь, я расскажу за ужином, какой ты сладкий мальчик». Это пробрало Джека до костей. Лучше держаться подальше от кухни и этой несносной девчонки. Он перешел на новую линию атаки. «Мне жаль того человека, который женится на тебе». Мэриголд послала традицию по ветру.
«Неважно, – сказала она. – Твоя жена сможет посочувствовать ему». «Не сотрясай воздух», – протянул Джек.
«Это мой воздух».
«Думаешь, ты умная, да?»
«Я не думаю, я знаю», – ответила Мэриголд, лупя тесто изо всех сил. «В конце концов, ты всего лишь баба», – нагло заявил Джек. «Я слышала, ты однажды приколол скатерть к пиджаку пастора», – сказала Мэриголд и тотчас поняла, что совершила ошибку. Он гордился этим.
«Что здесь делают эти два чертёнка? – спросил кузен Маркус, заглядывая в кладовую. – Смотрю, тебе нравятся мальчики, Мэриголд. Пошли, Джек. Лазарь
покажет нам яблоневый сад». Джек, столь же довольный, что избавился от Мэриголд, как и она от него, исчез за дверью. Мэриголд благодарно вздохнула. Получится ли у неё хороший пирог? Как ей надоел этот скверный мальчишка. Положила ли она в тесто пекарский порошок? Пирог оказался великолепно успешным. Мэриголд носила имя Лесли и, кроме того, вмешалось Провидение и… Удача. У нее получилась вкусная пышная стряпня со
взбитыми сливками и золотисто-апельсиновой нотой вкуса – тот особый пирог Елового Облака. Печенье ей тоже удалось. Она накрыла стол вышитой мережкой скатертью и поставила бабушкин фарфор Коулпорт, выполнив все домашние ритуалы Елового Облака. Ветчина была порезана тонкими розовыми ломтиками, куски курятины обложены листьями петрушки, пирог подан в специальной белой корзинке с китайскими розами, вода в бокалах была ледяной.
3 Мэриголд сидела перед чайными чашками, следя за порядком, гостеприимная и улыбающаяся хозяйка. До самых кончиков пальцев она чувствовала, как бьётся сердце. Если бы у неё не дрожали руки. Она напрягла ноги, закрутив их вокруг ножки стула. Кузен Маркус приложил все усилия, заклиная не наполнять чашки чаем доверху – как это всегда делала жадная тётя Харриет, – чтобы оставалось место для сливок, а Доктор Палмер так щедро поедал курятину, что Мэриголд бросило в холодный пот от мысли, хватит ли закусок. Миссис Доктор Палмер пила чай со сливками, но без сахара, а Доктор Палмер – наоборот, кузина Марсела не добавляла ничего, а кузен Маркус и то, и другое. Кузина Оливия пила батистовый чай. Нелегко было все это запомнить, но Мэриголд от души развлеклась, спросив Джека, какой чай он пьёт. Так она сразу же поставила его на место. В конце концов все получили желаемый чай, и курятины хватило всем. Какое-то время Джек молчал, полностью занятый едой. Но как только Мэриголд поняла, что ужин почти закончен, и всё получилось, он сказал: «А ты, Мэриголд, умеешь готовить. Если пообещаешь, что мои тапочки всегда будут тёплыми, когда я прихожу домой, я вернусь и женюсь на тебе, когда вырасту». «Я не пойду за тебя». «О, ладно, ладно, моя уточка, – с раздражающим смешком сказал Джек, – жди, когда тебе предложат». «Итак, вы уже сговорились на кухне», – хихикнул кузен Маркус. Джек заулыбался, как Чеширский кот.
«Мэриголд так мило обнимается, папа». На самом деле он не хотел этого говорить, но внезапно решил, что получится очень умно. Мэриголд покрылась мурашками.
«Это не так… я имею в виду, ты не можешь этого знать…»
«Ты становишься девушкой», – торжественно провозгласил кузен Маркус, делая вид, что не одобряет поступки современной молодёжи. На Мэриголд нахлынул приступ дьявольского вдохновения. «Джонси рассказывает о своих мечтах», – холодно сказала она.
Это «Джонси» было тем, что Джек назвал бы ударом исподтишка. Он больше не осмелился открыть рот за столом и не восстановил свою дерзость до самого отъезда. «Не правда ли красивая луна?» – мягко сказала Мэриголд, больше себе, чем кому-либо, когда стояла возле машины. «Видела бы ты луну у нас в Лос-Анжелесе», – похвастался Джек. «Что ты о нём думаешь?» – прошептал кузен Маркус, пихая Мэриголд в бок. Мэриголд вдруг вспомнила, как Саломея однажды сказала, как Роуз Джон однажды сказала, что, если на свете есть какая-то вещь, которая добавляет жизни остроты – это издёвка над мужчинами. «Я думаю, на самом деле Джонси наполовину не такой дурак, каким выглядит», – снисходительно ответила она.
Кузен Маркус расхохотался. «Вкусно сказано!» – воскликнул он. Джек покраснел от злости. Автомобиль уехал, а Мэриголд всё стояла у ворот, победительницей.
«Не понимаю, почему некоторым девочкам нравятся мальчики», – сказала она. 4 Когда бабушка с мамой вернулись домой – несколько раздражённые (хоть и не признались бы в этом даже сами себе), потому что двоюродный прадед Уильям Лесли оказался настолько опрометчив, что не умер, устроив такую суматоху, а неожиданно для всех выздоровел, – они уже знали последние новости, встретив по пути машину кузена Маркуса. «Мэриголд, ты испекла пирог? Кузина Марсела сказала, что хочет записать рецепт нашего пирога».
«Да», – ответила Мэриголд. Бабушка вздохнула с облегчением. «Слава Богу. Когда я услышала, что на столе был пирог, то подумала, что ты заняла его у миссис Донкин – как Роуз Джонс. Ты не забыла подать соленья?». «Нет. Я подала и соленья, и закуски». «А ты не… ты уверена, что не пролила чай в блюдца». «Уверена».
В голубой комнатке наверху мама обняла Мэриголд. «Дорогая моя, ты молодчина! Мы с бабушкой были в ужасе, пока не узнали, что на столе был пирог».
Глава 18. Красные чернила или…
1 Мэриголд считала, что мир – очаровательное место в любое время, но особенно в сентябре, когда голубеют холмы, горят теплым золотом пшеничные поля вдоль берега гавани, а осенние долины полны мерцающей листвой. Она всегда чувствовала, что в осени есть что-то, принадлежащее лишь ей и ей одной, если бы только она могла узнать что, и этот тайный поиск делал сентябрь и октябрь месяцами волшебства. Обычно в сентябре начинались занятия в школе. Но не в этом сентябре для Мэриголд. Она не очень хорошо себя чувствовала в августовскую жару, поэтому мама, бабушка
и тётя Мэриголд, которая помнила, что у неё есть права доктора медицинских наук, когда дядя Клон позволял ей вспомнить об этом, решили, что Мэриголд может пойти в школу на несколько недель позже. Затем тётя Ирен Уинтроп написала маме и пригласила Мэриголд погостить у неё и дяди Мориса. Тётя Ирен была маминой сестрой, а Уинтропы и Лесли не слишком жаловали друг друга. Бабушка довольно мрачно объявила, что Мэриголд будет неплохо и дома. «В прошлом году она гостила у тёти Энн, – сказала мама. – Думаю, Ирен считает, что настала её очередь». Мама была слишком робкой или очень дипломатичной, чтобы сказать прямо: Мэриголд может посещать не только папину, но и её родню. Бабушка понимала это и не стала протестовать. Так что Мэриголд отправилась к дяде Морису и тёте Ирен в Совиный Холм. Это название будоражило её. Любое название холма всегда красиво, но Совиный Холм звучало волшебно. Дядя Морис и тётя Ирен втайне побаивались, что Мэриголд будет одиноко и она заскучает по дому, но девочку это никогда не волновало. Ей чрезвычайно понравился Совиный Холм. Романтичное место на склоне холма, у подножья которого притулилась утопающая в зелени деревня, а на вершине вырос лес, где по ночам звучал смех, весёлый, но не человеческий, а следом бежали другие холмы, словно
волна за волной. Лицо дяди Мориса было таким румяным и светящимся, что Мэриголд подумывала, что он может устроить хорошую погоду в самый мрачный день. А тётя Ирен была такой же как мама. Разве что больше смеялась, потому что не была вдовой. И у неё не было бабушки, которая жила с нею. Каждый вечер Мэриголд писала маме длинное письмо, в котором рассказывала обо всём, что произошло за день. Каждое утро она шла по переулку к почтовому ящику, чтобы отправить письмо. А в соседнем доме жила Эми Джозефс, круглолицая, смуглая, симпатичная девочка. Эми была дочерью брата дяди Мориса, то есть, какая-то кузина. Она была вполне подходящей подружкой для игр, хотя не совсем понимала, что имеет в виду Мэриголд, когда говорит о смехе колокольчиков и
маргариток, но им было весело вместе. Две деревенские подруги Эми приходили играть на холм. Они тоже нравились Мэриголд. Ни одна из них не могла стать такой же хорошей подружкой, как Сильвия, но Мэриголд осторожно скрывала эту мысль, подозревая, что довольно странно, когда тебе больше нравится воображаемая подруга, чем настоящая. Но так было. Одной из подруг Эми была очень толстая маленькая девочка с очень романтичным именем Джун Пейдж. Светловолосая девочка с волосами так похожими на лен, что рядом с нею волосы Мэриголд светились как золотая пряжа. Кэролайн Крайслер была дочерью миссионера. Её отправили домой из Индии. Кэролайн, если не брать во внимание её уверения, что она тоже будет миссионером и «посвящена с колыбели», была вполне милой девочкой. Она же не виновата, что родилась темноволосой и желтоватой. И не её вина, что её не стали звать Кэрри. Слишком легкомысленно для посвященной. Мэриголд, которая однажды тоже посчитала себя посвященной, не могла быть слишком суровой к позе Кэролайн. Поэтому они хорошо дружили, каждая имея собственное мнение о другой, и каждый новый рассвет, что освещал осеннюю землю, вел в день, наполненный интересными делами и чудесами. Даже воскресенья. Мэриголд нравилось ходить в церковь в воскресные вечера с тётей Ирен и Эми. Они спускались через поле к дороге. Тётя Ирен всегда брала с собой маленький фонарь, потому что, когда они добирались до церкви, хрустящие голубовато-стальные сумерки сгущались в темноту. Свет фонаря создавал огромные, волнующе дрожащие тени. Они шли вдоль ограды овечьего пастбища. Мэриголд нравилась прохладная трава под ногами, тихие жутковатые вздохи в деревьях, дикий сладкий аромат блуждающих ветров и эльфийский смех ручья, прячущегося под ветками бальзамина. В воздухе пахло поздним клевером, а над головой простирался Млечный путь. И звёзды в тумане над полями. Как тут не чувствовать себя счастливой. Тётя Ирен больше молчала, а Эми с Мэриголд перешёптывались всю дорогу. «Интересно, будет ли сегодня в церкви Хип Прайс», – сказала как-то Эми.
«Кто это, Хип Прайс?» – спросила Мэриголд. «Это сын священника. Его полное имя Ховард Ингрехем Прайс, но его никогда не называют иначе, как Хип – по инициалам. Он ужасно умный. Я никогда, – поклялась Эми, исходя из своего огромного опыта одиннадцати с половиной лет, – не встречала никого, кто бы так много знал. И он очень храбрый. Однажды он спас тонущую девочку с риском для своей жизни». «Когда?» «О, до того, как приехал сюда. Они приехали в эту церковь прошлой весной. Он говорит, что может одной левой одолеть зверя размером с него. И получил диплом за то, что выучил наизусть Краткий Катехизис». Мэриголд заскучала, представив этого вундеркинда. «И как он выглядит?» «Он красивый. У него глаза, как у архангела», – прошептала Эми. «Откуда ты знаешь? Ты когда-нибудь видела глаза архангела?» – сурово спросила Мэриголд. 2 Хор пел «Радость миру», а Мэриголд думала о Фидале, «царе народов», упомянутом в главе, которую прочитал священник. Эта фраза всегда очаровывала, когда она слышала её. В ней звучало что-то волшебное. Фидал, царь народов, выглядел намного величественней, чем Фидал, царь маленькой страны. Великолепный.
Восхитительный, правящий сотнями подчиненных людей. А затем Мэриголд увидела Хипа и больше не думала о Фидале, царе народов. Он сидел прямо напротив, на угловой скамье, глядя на неё. Глазел, не отрываясь. Мэриголд была не в силах избежать его взгляда. Она попыталась отвернуться, боролась с желанием посмотреть снова, но в конце концов её глаза возвращались к угловой скамье, чтобы встретиться с его взглядом, стремящимся к ней. Как много могли сказать глаза за секунду. Мэриголд чувствовала себя очень странно. И, да, он был симпатичный, точно, как принц из сказки. Каштановые волосы блестели в свете ламп. Щеки с румянцем под золотистым загаром. Синие романтичные глаза. Она почувствовала, что умрёт от стыда и унижения, когда пожилая дама вдруг протянула ей через спинку скамьи мятную конфету. Мэриголд пришлось взять её, неотрывно глядя на Хипа. Она не могла, не стала бы её есть, но ей казалось, что Хип видит эту конфету, влажную и твердую в теплой безвольной руке, и презирает дитя, которое нужно услаждать в церкви конфетками. До своего последнего дня Мэриголд
не простила тётю Люси Бейтс, которая считала, что совершила благой поступок по отношению к дочери Лорейн Уинтроп. Поднявшись после последнего гимна, Мэриголд обнаружила, что у неё дрожат ноги. Лицо пылало под гипнотическим взглядом Хипа. Она была уверена, что каждая живая душа в церкви заметила это. По крайней мере, одна точно. На крыльце Мэриголд встретила Кэролайн, которая, как ей показалось, была немного холодна. «Ты видела Хипа Прайса?» – спросила Кэролайн. «Хипа Прайса? – Мэриголд не была лишена умения пользоваться женской защитной окраской. – Кто это?» «Тот мальчик на угловой скамье. Я видела, как он смотрел на тебя. Он всегда так смотрит на новых девочек». «Вот хитрюга», – подумала Мэриголд – не о Хипе. Эми не пошла обратно вместе с ними. Она оставалась ночевать у Джун. Поэтому Мэриголд шла домой одна, с тётей Ирен. Не совсем одна. Пока они шли до пастбища, по другой стороне дороги двигалась стройная фигура в модной кепке, лихо сдвинутой на затылок. Фигура насвистывала «Долгую долгую дорогу». Мэриголд знала, что это Хип Прайс, а также знала, что он живет в
противоположной стороне. Подумать только, о чём могут догадаться одиннадцатилетние девицы. Но она была рада – почти, – когда они сошли с дороги и отправились через поле. Мэриголд уже не думала об очаровании звёздного вечера, о ветре в деревьях или о
крошечных тенях от фонаря. Не стану рассказывать, о чём она думала. Лишь замечу, что на следующий день она сожгла кучу печенья, за которым должна была присматривать, потому что думала о том же самом. Тётя Ирен рассердилась. Считалось, что Лесли из Елового Облака никогда не бывают небрежными. Но Мэриголд с горящими глазами и мечтательной улыбкой на губах вовсе не заботилась о печенье.
3 В следующие три недели жизнь Мэриголд стала радужной. У неё был чудесный секрет – тайна, которую никто не знал. Даже когда она писала маме «обо всём», она не упомянула о Хипе Прайсе. Хотя добавила дополнительную строчку поцелуев для равновесия. Наутро после памятного воскресенья, когда Мэриголд направилась по переулку отправить письмо маме, она обнаружила в почтовом ящике письмо, адресованное ей самой. Мэриголд снова задрожала – приятно задрожала. Она устроилась в зарослях золотарника под маленькой елью и прочитала его. Это была чудесная эпистола. Спросите у Мэриголд. Там говорилось, что она красивая. Как-то раз ей намекали, что она симпатичная. Но красивая! И неважно, что он написал «ангил» вместо «ангел». Это слово на самом деле довольно хитрое. Любой может сделать в нём ошибку. И кроме того, разве неизвестно, что ни чуточки не важно, грамотно ли написано любовное письмо? Он подписался «Нежно твой» со множеством цветочков и завитков. А постскриптум содержал маленькое «х». Щёки Мэриголд так пылали, когда она вернулась домой, что тётя Ирен решила, что она от души нагулялась. Ночью Мэриголд спала с письмом Хипа под подушкой. А на следующее утро она обнаружила в почтовом ящике другое! В котором он спрашивал, придёт ли она на вечеринку к Джун Пейдж в четверг вечером и не наденет ли голубое платье, в котором была в церкви. И что теперь делать? А она-то гадала, которое из двух «хороших» платьев лучше ей подойдет и склонялась к зелёному. Он пишет: «Когда вечером взойдёт луна, думай обо мне, а я буду думать о тебе». Мэриголд начала охотиться за временем восходов Луны по альманаху. Луны в Совином Холме и правда были чудесными. В Еловом Облаке не бывало таких лун. Разве кто-нибудь из знакомых мальчиков придумал бы что-то похожее? Ни разу за тысячу лет. Хип загнал её в угол на вечеринке и спросил, почему она не отвечает на письма. Мэриголд не думала, что смогла бы сделать это без ведома тёти Ирен. «Но ты не против моих писем?» – спросил Хип, мягко, нежно. Глядя на неё, словно вся его жизнь зависела от её ответа. Мэриголд, окрасившись румянцем, созналась, что не возражает. После этого Хип огляделся с видом победителя. Когда его вызвали декламировать, он выдал «Касабьянку» звенящим голосом, стоя перед всеми, красивый и храбрый, как бессмертный герой. Ужасная мысль промелькнула в голове Мэриголд. Думает ли он о том, что красив и храбр? Она немедля задушила и похоронила эту неправильную мысль. Хип, конечно, был привлекателен. Он употреблял такие умные современные слова, как «красавчик», «чушь» и «скажу я миру», глядя на Мэриголд, чтобы увидеть, восхищается ли она его остроумием. И он проводил её домой – не прямо от дома Джун. Он догнал её на дороге, промчавшись через участки. А у ворот Совиного Холма взял её руку и поцеловал. Мэриголд читала о юных рыцарях, целующих руки, а теперь это произошло с нею самой! Как её будоражили рассказы Хипа о его свершениях. Как однажды спас маленькую девочку на пожаре – должно быть, Эми что-то перепутала, – как забирался на верхушку телеграфного столба, как остановил табун бегущих лошадей без посторонней помощи, и уверял, что, представься случай, сразился бы с обезумевшим от крови тигром. А что касается морских змей, Хип поклялся, что они ели из его рук. «Я не верю, что он совершил все эти удивительные подвиги, о которых всё время рассказывает», – как-то раз заметила Эми. Мэриголд знала, что это значит. Обыкновенная зависть. И, конечно, только из зависти Кэролайн сказала, что Хип бил свою сестру, когда ему было четыре года, и оставил открытыми ворота старого мистера Саймона, чтобы свиньи могли попасть в сад. Мэриголд не поверила ни слову. У неё было забавное ощущение, когда другие произносили его имя. Как волнующе
было ходить в церковь и слушать проповеди мистера Прайса. Его отца. Мэриголд
ненавидела старого Тома Айсуорта за то, что тот засыпает в церкви. А в один
восхитительный день их с Эми пригласили на чай в особняк Прайсов. Есть за одним
столом с Хипом было чем-то вроде обряда, а за окном шуршал листвой большой клён,
на стволе которого Хип, по его словам, вырезал их переплетённые инициалы. Как
сильно возмутилась Мэриголд, когда его мать приказала ему убрать локти со стола
и не болтать с набитым ртом! И романтическое путешествие каждое утро к почтовому ящику, чтобы взять письмо – чудесное письмо. Временами у Мэриголд возникало чувство, хотя она не признавалась себе в этом, что письма Хипа нравятся ей больше, чем сам Хип. В одном он писал, что она его маленькая королева. Он написал эту особую фразу красными чернилами… или… неужели? Могло ли такое быть? Мэриголд слышала об этом. Она жалела других девочек, особенно посвященную Кэролайн, и думала о Хипе каждый раз, когда всходила луна… или не всходила. «Ты совсем не похожа на других», – сказал ей Хип. Умный Хип. 4 Разумеется, даже в одиннадцать лет настоящая любовь никогда не бывает гладкой. Наступил ужасный день, когда они с Хипом почти поссорились. Нетта Кэролл рассказала Мэриголд маленький постыдный секрет про Эм Доуз. Она жила с тётей в деревне, потому что, как оказалось, её родители развелись. Нетта услышала об
этом в Галифаксе и заставила Мэриголд поклясться, чтоб об этом не было сказано
ни слова. Мэриголд торжественно пообещала, что никому не расскажет. А затем Хип
с его любопытным до секретов носом, обнаружил, что таковой есть у Мэриголд, и
принялся уговаривать рассказать.
Мэриголд хотела рассказать – стремилась рассказать – чувствовала, что её сердце
разорвётся, если не расскажет. Но она дала торжественное обещание. Лесли не
нарушают свои торжественные обещания. Таков обычай клана. Хип рассердился, когда понял, что Мэриголд стала неожиданно несговорчивой, а когда гнев ничем не помог – кроме, разве что, взгляда в лицо Мэриголд, – он сделался грустным и укоризненным. Мэриголд совсем не любит его, потому что не хочет рассказать, о чём они шептались с Неттой. «Если ты не расскажешь мне, – сурово заявил Хип, – я пойду и утоплюсь. Когда ты
увидишь меня, лежащего мёртвым, ты пожалеешь, что промолчала». Хип сильно переоценил себя, потому что Мэриголд не поверила, что есть хоть
малейшее опасение, что он утопится. Она храбро осталась при решении ничего не
рассказывать, несмотря на его мольбы. А на следующий день, когда стало известно,
что Хип Прайс исчез, и его нигде не могут найти, хотя все бросились на поиски,
Мэриголд решила, что должна умереть. Неужели Хип на самом деле утопился, потому
что решил, что она не любит его? Неужели? Ужас был невыносимым. Как страшно
прожить жизнь, помня, что кто-то утопился из-за тебя! Можно ли выдержать такое
будущее? «Я слышала, как под моим окном всю ночь выла собака, – хныкала Эми. – Мама говорит, что это точно знак смерти». «Это всего лишь собака старого Лейзи Мёрфи. Неужели ты думаешь, что он что-то знает, – запротестовала Мэриголд. Она была возмущена слезами Эми. Какое право имеет Эми плакать по Хипу? Она, Мэриголд, не может плакать. Её ужас намного сильнее слёз. «Его мать уверена, что его похитили, – сказала Эми, ища сухое место на носовом платке. – Она весь день падает из обморока в обморок. А ещё говорят, его видели плывущим в той дырявой старой лодке Шанти Джорджа. Конечно, то была смерть,
сказал Шанти. Я не сомкну глаз сегодня ночью». Затем пришли Кэролайн и Джун, обе в слезах, что явно не улучшало вид любой из
них. И, очевидно, характер. Кэролайн была сварлива.
«Не понимаю, о чём ты плачешь, Джун Пейдж. Он же не был сыном вашего пастора. Ты
же баптистка» «Я имею такое же право плакать, как и ты, – ответила Джун. – Хип был моим другом, особенным другом. Он думал обо мне больше, чем о любой другой девочке в Совином Холме. Он говорил мне об этом сотню раз. Он сказал, что я не похожа ни
на кого, с кем он когда-либо встречался. Плакать! Я буду плакать. Даже если ты
попробуешь остановить меня». Неожиданный румянец вспыхнул на лице Кэролайн. «Неужели Хип говорил тебе такое?» – спросила она странным тоном. Мэриголд стояла в сторонке, почти обратившись в пресловутый камень. Эми положила носовой платок в карман. «Да, говорил. И писал. Каждый день я получала от него письмо». «Я тоже», – сказала Кэролайн. Джун в свою очередь перестала плакать и уставилась на неё. «Не может быть». «Может. Могу показать их тебе. И он говорил мне, что я не похожа ни на кого, с кем он когда-либо встречался, и что он не в силах не восхищаться мной». «И это он тоже мне писал», – сказала Джун. Они посмотрели друг на друга. Больше никаких слёз не проливалось по Хипу – и не будет пролито, лежи он хоть на глубине сорок лотов. «Он целовал твою руку?» – спросила Кэролайн. Джун хихикнула – смехом, который все превращает в уродство. «Более чем», – значительно сказала она. Мэриголд невольно потерла руку. Сила разума вернулась к ней. Теперь она была рада, что не может плакать. На её лице не было следов слёз. Она выпила свою чашу горечи и желчи спокойно и гордо, как любой из Лесли. Джун снова зарыдала, на это раз жалея себя. Пейджи, презрительно отметила
Мэриголд, лишены гордости. «Он называл меня своей маленькой королевой, – хныкала Джун, – и говорил, что у меня корона из золотых волос». Назвать волосы Джун золотыми, когда у них цвет пакли! И вообразить маленькую
королеву с носом как капля шпаклевки! О, это так смешно.
Кэролайн не плакала. Но выглядела жалко. Она тоже была маленькой королевой. «Он сказал, что мои глаза такие милые и влекущие».
Только подумать о круглых светлых глазах Кэролайн, как о милых и влекущих!
Разумеется, Хип оставил открытыми ворота старого Саймона и бил свою сестру –
постоянно бил. В этом нет никаких сомнений. «Он просто обычный гадкий, двуличный лживый негодяй, – жестоко объявила Джун. –
И я очень надеюсь, что он утонул». «Я не думала, что сын пастора может так поступать, – скорбно заметила Кэролайн. В том, что именно сын священника может делать такие вещи, было что-то особенно
скверное. Кому доверять, если не сыну священника?
«Думаю, иногда они хуже некуда, – сказала Джун. – Можешь забирать его». «Мне он не нужен! – гордо отрезала Кэролайн, вспомнив наконец, что она
посвящённая. На этом они ушли. Эми виновато смотрела на Мэриголд. «Я… я не хотела говорить им, – сказала она, – но я тоже получала письма от Хипа. Милые письма. Не могу поверить, что он так думал и о них. Конечно, он просто
дурачил их, но...» «Он дурачил всех, – отрезала Мэриголд. – Не стоит беспокоиться, что он утонул. Он вернется домой, целым и невредимым. Пойду писать письмо маме». Мэриголд написала письмо – но рассказала ей не совсем всё. И сначала сожгла пакет с любовными письмами этого школьника. У неё было чувство, что она замешана
в нечто очень грязное. Внезапно ей захотелось посидеть на старой пристани у Елового Облака, глядя на лодки, подышать чистым морским бризом, дующим в лицо. О, как она ненавидела и презирала Хипа Прайса. Но вот что однажды сказала Старшая бабушка: «Самое трудное на свете быть справедливым». «Думаю, я виновата не меньше, чем Хип», – призналась себе Мэриголд. Её самоуважение сохранил тот факт, что она на выдала ему Секрет. 5 Хип вернулся на следующий день, целым и невредимым. Он уезжал на прогулку с сыном торговца Лейзи Мёрфи, их лошадь захворала на восемнадцатой миле пути, там,
где не было телефона. Совиный Холм прекратил поиски, миссис Прайс излечилась от
обмороков, а Хип явился увидеться с Мэриголд. Он весьма неудачно выбрал именно
этот день, чтобы появиться в кильте. У него были тонкие ноги.
«Пойдём погуляем по пастбищу», – прошептал он.
«Нет, спасибо, Ховард». Хип не подозревал, что чары разрушаются, как только чародея называют по имени. Но он понял, что с Мэриголд, стоящей перед ним, как само воплощение презрения, что-то не так. «Что случилось? Кажется, ты не рада видеть меня? А я думал о тебе каждую минуту, пока был в отъезде». «И о Джун и Кэролайн тоже?» – мягко спросила Мэриголд, та, что наконец узнала
своего Хипа. Впервые за время их знакомства он потерял лицо. «Значит, они всё разболтали, – сказал он. – Я просто хотел проверить, насколько они поверят. С тобой всё по-другому, это правда. Ты победила их всех». «Думаю, тебе лучше пойти домой, – саркастически ответила Мэриголд. – Твоя мама очень беспокоится о тебе. Она даже падала в обмороки. Пока». Мэриголд ушла, сурово, царственно, не оглянувшись. Хип не утопился в отчаянии
из-за её недоверия, но для неё он был не просто мёртв, а очень мёртв, как
сказали бы французы. «Он вовсе не был заманительным, даже меньше, чем Джонси», – подумала она, вдруг ясно осознав это. Казалось, прошли годы с тех пор, как она покинула свой дом. В конце длинной
красной дороги были мама, Сильвия и Еловое Облако. Она снова почувствовала себя
чистой. «Думаю, то были всего лишь красные чернила», – сказала она. Глава 19. Как всё сбывается 1 Всё началось, когда Мэриголд отправилась к тёте Энн, а затем к тёте Ирен. Бабушка мрачно заметила:
«Теперь они все захотят её», и это предсказание вскоре сбылось. Тётя Марша тоже
захотела принять у себя Мэриголд.
«Если Энн и Ирен Уинтроп могут пригласить её, думаю, и я тоже могу. Она не
провела ни одной ночи в моём доме – дитя моего любимого брата», – с упрёком
заявила она. Бабушка с видом я-же-говорила-вам и мама с видом что-я-буду-делать-без-Мэриголд согласились, но без особого желания. «Джарвис очень странный», – сказала бабушка. Бабушка редко встречалась с Джарвисом Принджлом, хоть он и был её зятем. Никто
из клана не стремился часто общаться с ним. Говорили, что однажды он проснулся
ночью и встал с кровати, чтобы поставить точку над буквой в письме, которое
писал вечером. Как сказал дядя Клон, такие поступки могут завести довольно
далеко. Мэриголд не знала, как знали все взрослые в клане, что он всю жизнь живёт под угрозой сумасшествия. Она не поняла, что имел в виду дядя Клон, когда сказал,
что Джарвис принимает вселенную слишком всерьёз. Но она знала, что никогда не
видела улыбки дяди Джарвиса. А когда однажды дядя Джарвис спросил, любит ли она
Бога, и она ответила «Да», у неё появилось странное ощущение, что её Бог совсем
не тот Бог, о котором он спросил. И она знала, что он ей не нравится. Она,
конечно, любила его – следует любить своих родственников, – но он ей не нравился,
совсем не нравился. Она всегда пряталась, когда он приезжал в Еловое Облако. Она
не знала, что у него лицо фанатика, но знала, что у него высокий, узкий,
узловатый лоб, глубоко посаженные недобрые глаза, злой строгий рот и длинный нос,
который он постоянно тянул. А также острая необъятная чёрная борода, которую он
никогда не подстригал, потому что это противоречило Библии и желанию Бога. Дядя Джарвис знал всё о Божьей воле, или считал, что знал. Никто не может
попасть в Рай, если верит не так, как он. Он спорил или, скорее, безапелляционно
убеждал всех. Мэриголд была маленькой рыбкой, легко проскальзывающей через
ячейку его теологических сетей, и он обращал на неё мало внимания. Но иногда она
задумывалась, понравится ли дяде Джарвису в Раю. Ведь там не на кого хмуриться.
И тот жуткий Бог, который ненавидит, если кто-то хоть чуть-чуть счастлив. Тем не менее, она была рада перспективе очередного визита. Дядя Джарвис и тётя
Марша тоже жили «на том берегу», что звучало в ушах Мэриголд волшебным звуком.
Она любила тётю Маршу, у которой были спокойные, цвета морской волны глаза и
убеждение, что «каждого время от времени нужно хоть немного побаловать». Её
пироги прославили её у ворот, и она пекла прекрасный торт под названием «вверх
тормашками», секрета которого не знал никто в клане. Мэриголд знала, что хорошо
проведёт время с тётей Маршей. А дядя Джарвис всё равно не сможет быть постоянно
рядом. Зерно должно быть собрано, а дела по хозяйству выполнены, невзирая на то,
что происходит в доме, когда вы отсутствуете. Итак, она отправилась в Ахилловый Уголок, где оказался старый дом с низкими
карнизами под тёмными елями и сад, который выглядел так, словно Бог всё-таки
случайно улыбнулся. Разумеется, сад тёти Марши. Единственным вкладом в
садоводство дяди Джарвиса был строй круглых подстриженных ёлочек вдоль ограды
переднего двора. Он с удовольствием подстригал их каждую весну, срезая все
мятежные отростки, словно сторонников любой доктрины, с которой был несогласен.
У Мэриголд была комната с такой большой кроватью, что она теряла в ней себя, и с квадратным окошком, которое смотрело на серебрящиеся волны гавани. У неё была
прелестная тарелочка для каши – даже каша казалась в ней вкусной. А торт «вверх
тормашками» оказался именно таким, каким его расписали.
Дядя Джарвис не слишком докучал ей, хотя она побаивалась его мрачных молитв. «Ну почему, – удивлялась Мэриголд, – почему нужно так стонать, когда
разговариваешь с Богом?» Её собственные маленькие молитвы всегда были
жизнерадостными. Но, возможно, они не должны быть такими.
Единственным неприятным днём было воскресенье. Дядя Джарвис бывал так же
невыносим, как некий человек из истории дяди Клона, который повесил свою кошку
за то, что она в воскресенье поймала мышь. В первое же воскресенье дядя Джарвис,
услышав смех Мэриголд, сурово заявил, что в его доме в этот день она не должна
смеяться. «Что, по всей видимости, вы делаете в Еловом Облаке», – казалось, добавил он, но не вслух. 2 Мэриголд совсем недолго пробыла в Ахилловом Уголке, когда нашла подругу. В конце недели они с Бернис Уиллис знали друг друга всю жизнь. Тётя Марша думала, что Мэриголд подружится с Бейб Кеннеди с соседней фермы, которая жила намного ближе,
чем Бернис. И Бейб была готова подружиться. Но дружба, как и поцелуй, приходит
лишь по симпатии. Бейб не нравилась Мэриголд – симпатичная куколка со светлыми
гладкими шелковистыми волосами, светло-зелёными глазами, любопытным взглядом и
раздражающим хихиканьем, которое выводило Мэриголд из себя. У них не было ничего
общего. Бернис же стала выбором её сердца – первой настоящей подругой в жизни, –
первой живой после Сильвии.
Бернис жила в полумиле от Ахиллового Уголка со странной пожилой тётей в «доме за
молодым ельником». Это описание интриговало Мэриголд. Молодой ельник звучало
чудесно. Какие чудеса, должно быть, происходят в молодом ельнике. Бернис была некрасивой, но умной. У неё были нестриженые волосы мышиного цвета,
большие серые дружелюбные глаза на тонком веснушчатом лице – лице, которое,
казалось, устроено для смеха, хотя чаще бывало грустным. Её родители умерли и,
кажется, у Бернис не было других родных на свете, кроме вышеназванной старой
странной тёти. Многим девочкам в Ладоре – даже магические места «на том берегу»,
должны иметь почтовые названия – она не нравилась.
Но случилось так, что они с Мэриголд говорили на одном языке – восхищались
одинаковыми вещами. Обе могли ужинать с блюдца лунного света и наедаться – на
время, разумеется. Обе понимали истории, которые рассказывал ветер. Обе любили
мягких шелковистых котят и еловые лесочки, что рискованно спускались к берегу, и
зыбь, танцующую по воде гавани и распевающую свои песни. Птица, распевающая на
верхушке забора в Ахилловом Уголке, одинаково волновала их, а воображаемое
путешествие на Луну занимало вечера. Каждый день они устраивали себе весёлое
путешествие.
«Ты ещё узнаешь, что она не такая, как ты думаешь, – сказала Бейб со зловещей
значительностью. Но это, как посчитала Мэриголд, была просто зависть. 3 В одну из ночей Мэриголд и Бернис были безмерно счастливы – они ночевали вместе. И не просто ночевали, а спали на чердаке зернового амбара – небольшого белого амбара за полем, пустым полем, покрытым простынями зелёного мха и берёзок. Как романтично. Тётя Марша разрешила Мэриголд пригласить Бернис ночевать у них. А вскоре после
прихода Бернис из Шарлоттауна приехали два заполненных автомобиля. Гостей нужно
было разместить на ночь. Небольшой дом оказался заполненным до предела. Комнату
Мэриголд пришлось реквизировать из-за чрезвычайной ситуации. Но что за беда
поспать на чердаке аккуратного маленького амбара в тёплую сентябрьскую ночь?
Тётя Марша устроит им удобную постель. Если они не боятся!
Боятся! Бернис и Мэриголд заухали от такой идеи. Они тотчас согласилась. После
этого предложения они носились вокруг почти до десяти – Бернис обычно ложилась
спать в восемь, и Мэриголд тоже, как предполагалось. Они прошли в лунном свете
через берёзовую рощицу с ночными рубашками под мышками и большими кусками
яблочного пирога в руках. Тётя Марша разрешала есть пироги ночью. Возможно, это
было компенсацией за унылую религию дяди Джарвиса. Они напились из настоящего
чудесного обложенного камнями родника за амбаром, который дядя Джарвис называл
колодцем, и поднялись по приставной лестнице на чердак. Его пустые стены были
красиво выкрашены белой известью. Тётя Марша соорудила постель на полу и покрыла
её чудесным белым покрывалом, усыпанным красными «восходящими солнцами». Она
поставила на бочку свечу, не решившись дать им в амбар керосиновую лампу. Они заперли дверь – ещё романтичней – и задули свечу, чтобы весело раздеться при
лунном свете. Всё произошло, когда они были готовы ложиться, и Мэриголд сделала
шокирующее открытие. «Теперь давай помолимся, обнимемся и хорошо поболтаем, – сказала она. – Мы можем болтать, сколько захотим, всю ночь, и никто не постучит в стену и не скажет «замолчите». Бернис оторвалась от окна, куда зачарованно смотрела на гавань за берёзами, сияющую под луной.
«Я никогда не молюсь», – тихо сказала она.
Мэриголд открыла рот. «Почему, Бернис Уиллис, это же плохо. Ты не боишься, что Бог накажет тебя?»
«Нет никакого Бога, – ответила Бернис. – Я не стану молиться тому, в кого я не
верю». Мэриголд уставилась на неё. Слова были сказаны, а амбар всё ещё стоял, и Бернис стояла в лунном свете,
тонкая, белая, неверующая.
«Но… но… Бернис, Бог должен быть».
«Откуда ты знаешь?»
«Мама сказала мне», – ответила Мэриголд, ухватив первый аргумент, который
появился в её ошеломлённом мозгу.
«Она рассказывала тебе и про Санта-Клауса, не так ли? – безжалостно спросила
Бернис. – Поверь, мне бы хотелось верить в Бога. Но я не могу».
«Почему?» – беспомощно спросила Мэриголд.
«Потому… потому что у меня никого нет. Никого, кроме тёти Харриет, но она мне
лишь наполовину тётя и совсем не любит меня. Папа и мама умерли, а она даже не
рассказывает мне о них. У меня был котёнок, и он умер, а она не разрешила
завести другого. А о молитвах… когда-то я молилась. Однажды, когда я была совсем
маленькая – но помню это, – тётя Харриет послала меня в магазин что-то купить.
Дул очень холодный ветер. Я встала на колени на дороге возле ёлочек и попросила
Бога сделать ветер потеплее, пока я дойду до магазина. Он ничего не сделал –
ветер стал ещё холодней и дул прямо в лицо. А когда заболел мой котёнок, я
просила Бога вылечить его. Но он умер. И я поняла, что Бога нет. Потому что,
если бы он был, то не позволил бы моему котёнку умереть, единственному на свете,
кого я любила. Поэтому я перестала молиться. Конечно, мне приходится вставать на
колени, когда тётя Харриет читает семейную молитву. Но я просто стою и строю
Богу рожи». «Ты сказала, что просто не веришь в Него», – воскликнула Мэриголд. «Ну… – Бернис на стала оправдываться. – Я просто гримасничаю при мысли о Нём».
Это именно то, горько отметила про себя Мэриголд, что имела в виду Бейб Кеннеди. «А кроме того, посмотри на меня, – мятежно продолжила Бернис. – Смотри, какая я уродина. Посмотри на мой рот. Зачем Бог сделал меня такой? Бейб Кеннеди говорит,
что у меня лицо, как у мартышки».
«Нет. Ты очень умная!» – воскликнула Мэриголд.
«А я хочу быть красивой, – упрямо сказала Бернис. – Тогда люди, может быть,
полюбят меня. Но я не верю в Бога и не собираюсь притворяться, что верю».
Мэриголд поднялась с долгим вздохом понимания и обняла Бернис.
«Неважно, я люблю тебя. Я люблю тебя, веришь ты в Бога или нет. Я лишь хочу,
чтобы ты верила. Так было бы лучше».
«Ты не будешь долго со мною, – сказала Бернис с упрямством пессимиста. – Что-то
произойдет и заберёт тебя от меня».
«Ничего не произойдёт, – Мэриголд бросила вызов судьбе. – Конечно, мне придётся
уехать домой, когда мой визит закончится, но мы будем писать письма, и я скажу
маме, чтобы тебя позвали в Еловое Облако. Мы всегда будем подругами».
Бернис покачала головой.
«Нет. Что-нибудь случится. Вот увидишь. Всё слишком хорошо, чтобы продолжаться
долго».
Новый страх охватил Мэриголд.
«Бернис, если ты не веришь в Бога, как ты попадёшь на Небеса?»
«А я не попаду. И не хочу, – вызывающе ответила Бернис. – Тётя Харриет читала о
Рае в Библии. Все заперто стенами и воротами. Я бы возненавидела это».
«Но разве это не лучше, чем… чем…»
«Ад? Нет. Тебе не нужно притворяться, что тебе нравится Ад, если он не нравится.
Но я не верю ни в то, ни в другое место».
«Бернис, ты совсем не веришь Библии?»
«Ни одному слову. Это всё о Боге, а Его нет. Это просто сказка».
Это показалось для Мэриголд худшим, чем неверие в Бога. Он был далёк и невидим,
но Библия находилась в руках. Она снова вздохнула, когда опустилась на колени,
чтобы произнести свою молитву. Это было одинокое представление рядом с маленькой
скептичной Бернис, стоящей у окна, неверующей. Но Мэриголд мягко молилась за неё.
«Пожалуйста, дорогой Бог, заставь Бернис поверить в Тебя. О, пожалуйста, заставь Бернис поверить в Тебя». 4 На следующий день за обедом Мэриголд допустила ошибку всей своей жизни. Тётя Марша спросила, о чём она так беспокойно думает. И Мэриголд созналась, что не то, чтобы беспокоится за Бернис, но жалеет её.
«Потому что она не верит в Бога. Должно быть, ужасно не верить в Бога». «Что такое? – резко переспросил дядя Джарвис. – Что такое с Бернис Уиллис и не
верой в Бога? «Она говорит, что не верит», – скорбно ответила Мэриголд. «Бедное дитя», – сказала тётя Марша. «Бедное дитя? Скверное дитя! – загремел дядя Джарвис. – Если она не верит в Бога, ты больше не будешь играть с нею, Мэриголд».
«О, Джарвис», – запротестовала тётя Марша. «Я сказал, – дядя Джарвис вонзил в картофелину вилку, словно проткнул неверующего копьём. – Горе беспечным на Сионе. В этом доме мы чтим Десять Заповедей». «О, Джарвис, вспомни, это бедное дитя некому научить. Эта её странная старая…». «Замолчи, Марша. В христианской стране у неё есть немало возможностей узнать,
что Бог есть. Разве она не посещает воскресную школу и церковь? А Харриет Кейн
серьёзнейшая христианка. Нет сомнения, что Бернис учили истине. Но она не
избрана и слишком дурна, чтобы ты, Мэриголд, играла с нею. Кстати, я отказался
пожимать руку доктору Кларку, после того как он заявил, что существовало два
Исайи. И ты думаешь, я приму неверие?» Тётя Марша знала, что он неумолим, и Мэриголд это поняла. Она заплакала, хотя подозревала, что слёзы не повлияют на дядю Джарвиса. «О, дядя Джарвис, если Бернис придёт к вере в Бога, смогу ли я тогда играть с нею?» «Да, но не ранее». Дядя Джарвис изо всех сил дёрнул себя за нос и вышел из-за стола, его чёрная борода ощетинилась от негодования. В этот день он страдал одним из своих
приступов головной боли, и поэтому был больше, чем обычно богословским. Тётя
Марша хотела дать ему аспирин, чтобы облегчить боль, но он отказался. Принять
аспирин означало бы бросить вызов Богу. Если Он посылает вам боль, вы должны
вытерпеть её. Тётя Марша попыталась успокоить Мэриголд, но не могла поддержать надежду, что дядя Джарвис изменит своё мнение.
«Ах, если бы я держала язык за зубами», – стонала Мэриголд.
«Это было бы разумнее», – печально согласилась тётя Марша.
Тридцать лет жизни с Джарвисом научили её этому.
Мэриголд никогда не забудет печальное личико Бернис, когда та узнала, что дядя Джарвис запретил им играть вместе. «Разве я тебе не говорила? Я знала, что-нибудь произойдет», – сказала она дрожащими губами.
«О, Бернис, разве ты не можешь притвориться, что веришь в Него?»
Голос Мэриголд превратился в бормотание. В глубине души она знала, что это
неправильно, что дружба, купленная такой ценой, будет в корне отравлена. Бернис
тоже это понимала.
«Я не могу, Мэриголд. Даже ради тебя. Это было бы бесполезно».
«О, Бернис, если ты поймешь… когда-нибудь… что ты, наверно, веришь в Бога, ты
скажешь мне, да? И мы снова станет подругами. Обещаешь?»
Бернис пообещала. «Но я не пойму. Разве этот случай не доказательство? Если бы Бог существовал, Он бы заставил меня почувствовать это сильнее, чем когда-либо». Следующая неделя стала очень одинокой для Мэриголд. Она ужасно скучала по Бернис, а ненавистная Бейб триумфально крутилась рядом. «Разве я не говорила тебе? Я давным-давно знала, что Бернис не верит, что Бог есть. Спорим, однажды Он накажет её за это».
«Между прочим, она не говорит вместо «гробница» – «кропница», – ответила
Мэриголд, имея в виду стих, который Бейб декламировала в воскресной школе. Бейб покраснела. «Не думаю, что мисс Джексон сама знает, как оно произносится. Меня тошнит от тебя, Мэриголд Лесли. Ты просто бесишься, потому что узнала, что твоя бесценная Бернис совсем не такое совершенство, как ты считала». «Я не бешусь, – спокойно ответила Мэриголд. – Мне просто жаль тебя. Как, наверно,
ужасно быть тобой».
Каждый вечер Мэриголд отчаянно молилась за преображение Бернис – молилась нимало
не веря, что на её молитвы будет отвечено. Она даже попыталась поговорить со
священником, который приехал на ужин в Ахилловый Уголок.
«Та-та-та, все верят в Бога», – сказал он, когда Мэриголд скромно изложила
предполагаемый случай. Ждать помощи было неоткуда. Мэриголд мятежно подумала об отказе от еды, если дядя Джарвис не позволит ей играть с Бернис. Но что-то подсказало ей, что это не сдвинет его ни на волосок. Он просто скажет тёте Марше, чтобы та отправила её
домой. И, ах, на холме поспевала малина, в старом полуразрушенном амбаре – дядя Джарвис был так занят своим богословием, что у него не было времени восстанавливать
амбары – корзина была полна милейших котят. А Бернис пропускала всё это из-за
того, что не верит в Бога. 5 «Я кое-что узнала про Бернис Уиллис… я кое-что узнала про Бернис Уиллис», – твердила Бейб Кеннеди, триумфально покачиваясь с пятки на носок в дверях амбара,
улыбаясь, как Чеширский кот.
Мэриголд презрительно взглянула через плечо из угла, где расставляла в буфете
разбитые тарелки. «Что ты узнала?» «Я тебе не скажу, – ликующе заявила Бейб. – Хотя, сообщу Бернис. Я намекнула ей
сегодня в магазине, но не рассказала – просто дала время подумать. Пойду прямо к
её тёте, как только отнесу яйца миссис Картер. О, это ужасно – самое ужасное,
что ты когда-либо слышала. Ты скоро узнаешь об этом. Все узнают. Ладно, пока.
Мне нужно идти. Кажется, будет гроза».
Мэриголд быстро прошла через амбар, схватила Бейб за руку, затащила её внутрь,
не обращая внимания на яйца, захлопнула и заперла дверь, и прижалась к ней
спиной. «А теперь ты скажешь мне, что ты имела в виду, без прочей ерунды». Мэриголд не зря родилась Лесли. Бейб сдалась. Она закрыла свой тонкогубый злой ротик, а потом снова открыла его.
«Ладно. Отец Бернис Уиллис не умер. Никогда не был мертвым. Он сидит в тюрьме в
Дорчестере за кражу денег». «Я… не верю в это». «Это правда… клянусь. Я подслушала, как миссис доктор Киз из Шарлоттауна рассказывала маме об этом. Он служил в банке и… э-э-э… растратил деньги. Поэтому
его посадили за решётку на двенадцать лет, а его жена умерла от разрыва сердца –
хотя, миссис Киз сказала, что к краже привела её расточительность. И тётя
Харриет взяла Бернис к себе – она тогда была малышкой, – и вырастила её, думая,
что её отец мёртв». Мэриголд не хотела верить в это, но всё звучало слишком безнадёжно, ужасно, очевидно правдиво. «Так что я рада, что никогда не играла с Бернис, – злорадствовала Бейб, – с дочерью арестанта. Представь её лицо, когда я расскажу ей!»
«О, Бейб, – Мэриголд наклонилась, жалобно умоляя Бейб Кеннеди, – не говори ей.
Пожалуйста, пожалуйста, не говори». «Я всё равно скажу. Я покажу этой гордячке. Задирает нос, будто родилась от честных людей».
«Если бы ты превратилась в жабу, ты бы выглядела точно также, как сейчас», –
пылко воскликнула Мэриголд. Бейб снисходительно засмеялась. «Возможно, ты огорчена – после того, как считала, что все недостаточно хороши для тебя, кроме Бернис. Ах, ах, мисс Лесли. Спрячь свои рога. Прямо сейчас
расскажу Бернис. Она всё равно узнает – её отец скоро выйдет из тюрьмы. А я хочу
развлечься, первой сообщив ей. Представь её лицо. А теперь открой дверь и
выпусти меня». Мэриголд исполнила требование. Её душа опустела. Всё было так ужасно, скверно. Никакой надежды, что Бернис когда-либо поверит в Бога. Мэриголд чувствовала, что вряд ли может винить её. «Представь её лицо». Мэриголд представила – это милое
веснушчатое, живое, простое личико в момент, когда Бейб сообщает ей ужасную
правду. Конечно, Бейб расскажет. Бейб обожает рассказывать гадости. Разве не она
сообщила Китти Хаусман, что та умрёт? Не она рассказала учительнице, что Салли
Форд украла карандаш Джейн Маккензи? «Если бы я могла пойти и первой рассказать Бернис, – подумала Мэриголд. – Если ей придётся услышать это, лучше пусть узнает от меня. Я могла бы пойти по Нижней дороге – миссис Картер живёт на Верхней, и я добралась бы раньше Бейб. Но сейчас
темно… и будет дождь». Мэриголд задрожала. Она не имела ничего против, чтобы пройти в темноте по дороге, которую знала. Но незнакомая дорога – совсем другое. Она сбежала по ступеням амбара и пошла через Берёзовое поле к Нижней дороге. Она должна первой добраться к Бернис. Но какой жуткой и пустой была эта Нижняя
дорога во внезапных порывах ветра и вспышках бледного лунного света между туч.
На тёмных фермах лениво лаяли друг на друга собаки. Ветер скорбно свистел в
углах изгородей. Что-то с красными глазами глянуло из кустов. А деревья! Днём
Мэриголд была сестрой всем деревьям на свете. Но в темноте деревья принимали
необычные формы. Огромный лев крался через поле Джона Бенхема. Большущий
страшный петух восседал на заборе. Настоящий чёрт сидел на корточках на дороге.
Весь путь был наполнен страхами. Когда Мэриголд добралась до дома за молодым
ельником и, спотыкаясь, вошла в кухню, она вся была в холодном поту. Бернис, к
счастью, была одна. «Бернис, – выдохнула Мэриголд, – Бейб идёт, чтобы рассказать тебе нечто ужасное. Я пыталась её остановить, но не смогла». Бернис посмотрела на Мэриголд со страхом в печальных серых глазах. «Я знала, что она что-то такое хотела ещё днём. Она спросила, где похоронен мой отец. Я сказала, что в Шарлоттауне. Сходи и проверь, есть ли там его могила,
сказала она. В чём дело? Расскажи. Лучше услышать от тебя, чем от неё». «О, я не могу, не могу, – воскликнула Мэриголд в тоске. – Я думала, что смогу,
но это так трудно». «Ты должна», – сказала Бернис. В конце концов Мэриголд рассказала – с колебаниями и слезами. Затем уткнулась лицом в ладони. «Как я счастлива», – произнесла Бернис. Мэриголд взглянула на нее. Бернис сияла. Глаза как звёзды. «Счастлива?» «Да, разве ты не понимаешь? Теперь у меня есть кто-то. Было ужасно знать, что я ничья. А теперь я буду нужна отцу, когда он вернётся в следующем году. Сколько я смогу сделать для него. О, Мэриголд, теперь я верю в Бога – мне жаль, что сказала, что не верю. Конечно, Бог есть. Я люблю Его – и люблю всех на свете. Теперь неважно, бедная ли я, или некрасивая, потому что у меня есть отец,
которого я люблю». В сумятице мыслей лишь одна оставалась ясной в голове Мэриголд. «О, Бернис… если ты веришь в Бога, дядя Джарвис разрешит нам играть вместе!» «Да, я скажу ему». В дверях стояла Бейб Кеннеди. Злая, разочарованная Бейб. «Так вот почему ты не хотела, чтобы я рассказала – ты хотела сообщить сама!» «Именно так». Мэриголд обняла Бернис и с вызовом посмотрела на Бейб. «Я рассказала первой. Так что можешь идти домой, мисс Мяу. Здесь ты никому не нужна».
Глава 20. Наказание Билли 1 «У меня дьявольский глаз, – зловеще заявил Билли. – Люди боятся меня». «Если ты станешь болтать такую чушь, мы не сможем дружить, – холодно заметила
Мэриголд. – Если будешь разумным, нам будет весело».
Билли – никто, кроме тёти Мин, никогда не называл его Уильямом – взглянул на
эльфоподобную Мэриголд и решил быть разумным. Сообщение тёти Мин, что Мэриголд
Лесли на неделю приезжает в Ветренную Долину, вызвало у Билли двойное чувство.
Во-первых, он разозлился. Ему вовсе не нужна девчонка, которая будет повсюду
совать нос. Во-вторых, он был вполне доволен. Будет забавно дразнить её и
научить знать своё место. Теперь появилось в-третьих. Мэриголд с её гладкими
волосами, голубыми глазами, лёгкими движениями понравилась ему.
В результате этим вечером, сидя на ступеньках амбара, он поведал ей обо всех
своих невзгодах. Мэриголд слушала и сочувствовала ему, в то же время думая о
своём. Такова особенность женщин любого возраста, знают об этом мужчины или нет. Мэриголд не могла понять, почему Билли так не нравится гостить у тёти Мин. Ей самой нравилось здесь. Билли считал, что тётя Мин слишком строга, но в глазах
Мэриголд установленный тётей режим дня весьма выигрывал в сравнении с
бабушкиным. Хотя Мэриголд называла её тётей, согласно обычаю касты, на самом
деле для Лесли из Елового Облака она была одной из кузин. Но для Билли она
являлась настоящей тётей, поскольку однажды вышла замуж за сводного брата его
отца. Таким образом, Мэриголд и Билли могли называться двоюродными. Это был первый визит Мэриголд к тёте Мин и последний в эту осень. На следующей
неделе она должна была снова идти в школу. Мэриголд нравилась Ветренная Долина, большой дом, открытый ветрам, с комнатами, обставленными причудливой старой мебелью. Здесь было так много красивых вещей, которые можно разглядывать, особенно десятки странных изящных индийских раковин, привезённых мужем тёти Мин, моряком, шкаф с чучелами попугаев в холле и моделью
полностью оснащённого корабля на верху. По правде говоря, тётя Мин была очень строга в вопросе питания – именно поэтому бабушка так легко согласилась на эту поездку, – её стол был одним из самых скудных. Кроме того, характер тёти Мин был несколько переменчив. Она бывала
резка и славилась хлопаньем дверями. Но это уравновешивалось тем, что, во-первых, тётя Мин всегда спрашивала, какой чай кто будет пить, а во-вторых, кошками. Дюжинами милых зверьков, греющихся на подоконниках, жарящихся под солнцем на садовых дорожках, крадущихся через сарай. Возня с грудами котят
занимала немало времени в Ветренной Долине. Впервые в жизни Мэриголд ощутила,
что у неё есть все кошки, каких она хотела.
А для Билли кошки были только мишенью.
Мэриголд нашла, что Билли выглядит очень забавно. У него было круглое как луна,
румяное лицо, большие фарфорово-синие глаза, копна густых светлых волос и такой
широкий рот, что казалось, он вечно улыбается. Но он ей понравился. Первый
мальчик, который понравился ей.
Хип? Нет, никогда ей не нравился Хип. То было совсем другое. Мэриголд сочувственно слушала жалобы Билли. Она подумала, что его недовольство
оправдано. Оказалось, что Билли совсем не хотел приезжать к тёте Мин. Его мать
умерла, и они с отцом жили в пансионе, где было вполне сносно, благодаря его
отцу. Но ему пришлось отправиться в Южную Америку в долгую деловую поездку,
поэтому Билли оказался у тёти Мин.
«Это то, что я называю гадостью, – жаловался он. – Я хотел поехать к тёте Норе.
Она настоящая тётя – собственная мамина сестра. А не наполовину, как тётя Мин.
Скажу тебе, тётя Нора классная. Она режет пирог на шесть частей. Тётя Мин,
заметь, режет на восемь. У тёти Норы можно делать, что угодно. Тебе не нужно
ходить на задних лапах и все время вести себя красиво. Она не то, что эти
старухи».
«Тётя Мин довольно привередливая», – согласилась Мэриголд, думая, как красив
голубой отблеск гавани в конце садовой аллеи.
«Привередливая! Скажешь тоже… Мне приходится каждый день умываться и чистить
зубы чаще, чем ты можешь себе представить. И жить на здоровой еде. Попробовала
бы ты булочки с малиной тёти Норы!»
«Звучит заманчиво», – согласилась Мэриголд, которая после кухни Саломеи здесь
чувствовала себя немного голодной.
«Просто представь, как там было бы здорово. Я не был бы должен каждую минуту
выглядеть прилично – только по воскресеньям, и чуть-что переодеваться. Я мог бы
ходить босиком, и кататься с крыши амбара, и есть всё, что захочется. Хот-доги…
Прямо у ворот тёти Норы стоит киоск с хот-догами».
Билли застонал. Ужасно думать об удовольствиях у тёти Норы и сравнивать их с
горькой реальностью у тёти Мин.
«Почему твой папа не разрешил тебе поехать к тёте Норе?» – спросила Мэриголд. «Представь себе. Я думаю, у него возникло дурацкое чувство, что тётя Мин
обидится. Я был у тёти Норы прошлым летом, и тётя Мин посчитала, что теперь её
очередь. Не подумай это потому, что я ей нравлюсь. У неё имеется глупая идея,
что это её долг перед папой. И представь, она думает, что у тёти Норы плохо,
потому что она бедная. Она думает, я там не буду «счастлив». Счастлив!» Билли снова застонал.
«У меня никогда не бывало такого хорошего времени, как у тёти Норы. Представь,
каждый вечер я должен был ловить её индюков. Бродил, где хотел и никто не
спрашивал, когда я вернусь с индюками. Здесь же, стоит выйти за ворота, тотчас:
«Уильям, где ты был?» или «Уильям, ты почистил ботинки?» А коты здесь, прежде
чем войти, должны вытирать лапы». «Ну, Билли, ты преувеличиваешь», – с упрёком сказала Мэриголд. «Ладно, но не преувеличиваю, что не могу здесь бросить хоть один камешек, – сказал Билли. – Вот это досадно. Миллион котов и ни одного шанса бросить камень в одного из них. В первый день я всё-таки успел бросить – на всю жизнь задал
жару её старому рыжему Тому, – а она ругала меня всю неделю и заставила каждый
день читать по главе из Библии. Лучше бы содрала с меня шкуру. Она придумывает
столько разных способов наказания, что я не знаю, чего ожидать в следующий раз.
А ещё – только послушай – рассказывает миссис Кент, как я выглядел, когда был
младенцем! Она всегда такая. Попробуй поймай тётю Нору, рассказывающей такое о
парне. Или целующей меня на ночь. А тётя Мин всегда так делает. Считает, это её
долг». Билли засунул руки в карманы и хмуро взглянул в космос. Но ему полегчало. Осталось обсудить только одну горесть. Но худшую.
«Я бы справился, если бы не воскресенья, – сказал он. – Ненавижу воскресенья
здесь – ненавижу сильнее всего». «Почему?» «Потому что должен писать снопсисы». «Что такое снопсисы?»
«Ну, ты идёшь в церковь и когда приходишь домой, должен написать обо всём, что
запомнил со службы. А если запомнил мало – о, Боже! Она говорит, что её дети
всегда так делали. Она и тебя заставит в следующее воскресенье, спорим». Мэриголд немного подумала. Она вовсе не возражала. Это могло быть заманительным
– чем-то вроде игры. На одно воскресенье. Но бедняге Билли приходилось делать
это в каждое. «Ладно. Ничего страшного, – успокаивающе сказала она. – Воскресенье ещё не скоро. Давай подумаем, чем можно заняться до него». Решительно, подумал Билли, вот это девочка. 2 Возможно, воскресенье было далеко, но оно наступило. Прошла неделя, за которую Билли позабыл своё стремление к тёте Норе. Все было замечательно. Но во вторник Мэриголд собиралась домой. Билли предпочёл быть затоптанным дикими лошадьми, чем
сознался бы, что ему не нравится эта идея. Но наступил полдень воскресенья и церковь. Куда Билли и Мэриголд должны были идти одни, потому что старая подруга тёти Мин проездом наведалась в Шарлоттаун, могли встретиться. «Мне жаль, что я не смогу пойти в церковь, – сказала она, – потому что читать проповедь будет мистер Харви Нельсон, и мне хотелось бы послушать его. Но не получается. Я оставила вам ужин в кладовой. Будьте хорошими детьми. Мэриголд, проследи, чтобы Билли вел себя прилично, ладно? Не забудьте обратить особое внимание службе. Вы оба должны сделать описание службы, и я хочу увидеть лучший результат, чем в прошлый раз, Билли». «А-ха, – торжествовал Билли, когда тётя Мин ушла. – Я говорил, что и тебе придётся это делать». Мэриголд не возмутило его торжество. Он на самом деле хорошо себя вёл, учитывая, что ей поручили следить за его поведением. Со стороны тёти Мин это было несправедливо. Почему люди не понимают простых, очевидных вещей? «О, у нас воскресенье!» – воскликнул сидящий на заборе Дейв Диксон, когда они свернули в переулок. Дейв был веснушчатым и курносым, без шапки и босиком. Одетым значительно свободней, чем того требовали приличия. Но выглядел таким весёлым и беззаботным. Как все Диксоны. Это было семейство, которое презирала тётя Мин. Она не разрешала Билли и Мэриголд играть с ними, хоть они жила в нескольких шагах от её дома. «Пойдете на пикник?» – спросил Дейв. «На какой пикник?»
«На пикник семьи Диксонов, – ухмыльнулся Дейв. – Сегодня день венчания папы и мамы. Они двенадцать лет женаты, и это не хухры-мухры. Мы поедем на нашей новой машине на дюны. Берем корзину классной еды. Вкуснятина. Мама сказала пригласить вас тоже, потому что знает, что тётя Мин уехала, а вы одни». Мэриголд поймала себя на мысли, что они могли бы пойти. Дома ей нравилось ходить в церковь, но ей не очень хотелось идти на службу в церковь Ветренной Долины –
ей не нравилось, как она выглядит, большая, пустая, открытая ветрам, уныло беленная, со шпилем, длинным и острым как игла, совсем не дружелюбная. Она никого здесь не знала. Идея поездки на автомобиле на песчаные холмы звучала очень заманчиво. Но, разумеется, это было немыслимо. Что скажет Билли? «Я поеду, если ты дашь мне свою книгу «Летящий свиток». «Билли-и-и», – протянула Мэриголд. «Ладно, – сказал Дейв, – это книга тёти Дженни, но она не будет против». «Поеду, – решительно заявил Билли. – Поехали, Мэриголд». «О, пожалуйста, вспомни, какой сегодня день, – принялась умолять Мэриголд, очень желая поехать. – Что скажет тётя Мин?»
«Тётя Мин ничего не узнает. У меня есть план. Поехали. Будет круто». «Билли, ты так не думаешь». «Спорим, думаю. Можешь идти в церковь, если хочешь, и сидеть целый день на лаковой скамье». «Решайте скорей, – сказал Дейв. – Лиззи ждёт».
Мэриголд подумала. Невозможно идти одной в эту ужасную церковь. И не хочется оставаться одной дома. Песчаные дюны… волны… морской ветер… «Поеду», – пробормотала она. «Я знал, что тебе не слабо! Классная девчонка, – торжествовал Билли. – Смываемся и переодеваемся. Чуть погоди, Дейв». Через несколько минут они мчались по тропе через благоухающее сеном поле к Диксонам. Обычно в такие дни Мэриголд чувствовала, что обретает крылья. Сейчас же ей вдруг показалось, что на ногах ботинки из свинца. Но Билли не должен
узнать об этом. Он будет презирать её, если узнает, что ей не очень нравится такое беззаконие. Новая машина Диксонов оказалась маленьким потрепанным Фордом, в котором они едва уместились и с грохотом и треском помчались по узкой, изрезанной колеями улице к песчаным дюнам. Мэриголд сидела на коленях миссис Диксон, крупной немолодой розовой женщины, которая болтала бодрым пронзительным голосом, используя слова, которые даже Билли посчитал бы плохой грамматикой. Мэриголд боялась, что у неё переломаются все кости, пока они доберутся до дюн. Это был чудесный день. Полли Диксон оказалась милой симпатичной девочкой, она очень понравилась Мэриголд. Они катались с песчаных холмов, лепили пироги из песка и копали колодцы. Они собирали раковины моллюсков и купались в песчаной бухте, где вода была мягкой, тёплой, жидкой бирюзой. Они играли в мальчишеские
игры. Хохотали, бегали и прыгали. И при всем при этом Мэриголд не забывала, что поступает плохо. Она лишь заставляла себя думать, что всё хорошо. Даже ланч, который она ждала с нетерпением и смущением после недельной диеты тёти Мин, оказался разочарованием. Еды было много, но миссис Диксон не была хорошим кулинаром. Мэриголд съела несвежий сэндвич, печенье, отдающее содой, и
кусок мягкого лимонного торта, навсегда оставшись в уверенности, что проглотила двух сверчков, которые заплутали в его безе. Но Билли посчитал, что еда высшего класса. «Я бы съел больше, но не смог», – пожаловался он, доедая огромный кусок торта с блестящей глазурью, украшенной красно-жёлтыми леденцами. 3 «Разве не было весело?» – сказал Билли, довольно вздыхая, когда они шли домой через скошенное поле. «Будет ли весело, когда тётя Мин попросит тебя написать синопсис, а ты не сможешь?» – сердито и саркастично спросила Мэриголд. Билли ухмыльнулся. «Напишу. В этой книге, «Летящий свиток», полно всяких церемоний. Я читал в ней про несколько, когда был у Диксонов, перед твоим приездом. Мы просто напишем об одной из них, и тётя Мин не заметит разницы». «Нет, – воскликнула Мэриголд, – ты можешь делать, что угодно, но я не стану мошенничать». «Тогда иди и расскажи всё», – сказал Билли, бледнея от злости и страха. «Н-е-е-т, я не буду. Я просто скажу тёте Мин, что не смогла написать синопсис». «Она отправить тебя спать без ужина». «Ну и что, – пафосно сказала Мэриголд, похлопав себя по животу. – Лимонный пирог был ужасен». Билли поплёлся в маленькую комнату, которую тётя Мин называла библиотекой. По его мнению, написать снопсис о церковной службе было сущей ерундой. Когда тётя Мин вернулась, он был готов. Мэриголд сообщила, хорошо имитируя манеру бабушки Лесли, что не смогла написать синопсис. Тётя Мин посмотрела на неё, но ничего не сказала. Она взяла листок Билли с широкой улыбкой, которая быстро растаяла. «Нет, нет, Харви Нельсон никогда такое не проповедовал». «Почему? Что не так?» – воскликнул Билли. «Всё не так. Это ересь – определённо, ересь. Он, должно быть, Второй адвентист. Я никогда не сталкивалась с такой доктриной. Он никогда не появится в Ветренной Долине, если я смогу помешать этому. Мне он нравился, потому что помолвлен с Дови Синклер, а она моя дальняя родственница. Но столь абсурдная проповедь – это слишком». Тётя Мин в негодовании вышла, оставив Билли в размышлениях о сложностях и ловушках жизни. «И что тут было неправильно?» – в отчаянии прошептал он. «Не знаю, – взволнованно сказала Мэриголд, – но, если мистер Нельсон помолвлен с Дови Синклер, он должен быть приглашен сюда. Дови моя учительница в воскресной
школе, и я не хочу, чтобы она расстраивалась из-за нашей проделки». «Не вздумай доносить на меня, – воскликнул Билли. – Пусть всё идет своим чередом. Может, она остынет или узнает от кого-нибудь, что он такого не говорил». Лицо Мэриголд было бледно и трагично. «Она не остынет. Она просто скажет, что он проповедует неправильное учение и не станет ничего объяснять. Ты не знаешь тётю Мин. Ей нужно всё рассказать, и я сделаю это. Ты можешь не ходить со мной, если боишься». «Боюсь, но пойду. Неужели ты думаешь, что я оставлю тебя одну в таком деле, –
твердо сказал Билли. – Ведь это все из-за меня, это я заставил тебя ехать. Если нужно рассказать, будет рассказано!» Не удивительно, что всем нравился Билли. 4 Полчаса спустя Билли и Мэриголд сидели на ступеньках амбара. Судьбоносный разговор был завершён, и он, мягко говоря, не был приятен. Приятнее для Мэриголд, которую тётя Мин легко простила, ведь её сбил с пути Билли. Возможно, тётя Мин не хотела портить отношения с жителями Елового Облака, и все потоки её гнева полились на преданную голову племянника. Она сказала, что
он опозорил своё имя и приказала идти и ждать, пока она выберет наказание для него. Если бы не Билли, Мэриголд была бы вполне довольна. Как хорошо снова быть в ладу с самой собой. И если бы хоть кто-то знал, что предстоит Билли, вечер был бы идеален. Крошечные золотые перелески среди холмов в закате и дорожка лунного
света в гавани, где, возможно, плывет корабль мечты, шушукающиеся тополя, зелено-сливочные поля цветущей гречихи в тени леса, сосны за колодцем, словно огромные зеленые мурлыкающие котята и милейший котенок с бесовской мордашкой, мурлыкающий под скамьёй, и… но… «Как ты думаешь, что она сделает?» – прошептала она Билли. В этом ожидании было какое-то жуткое очарование. «Возможно, заставит надеть девчачий фартук на неделю, – простонал Билли. – Она заставила носить его два дня, когда я положил ореховую скорлупу в карман старшего Джонни на богослужении. Скажи, здорово, – Билли рассмеялся. – Было
весело, когда он вытащил руку в середине молитвы, и скорлупа разлетелась вокруг. Даже попала в нос пастору». Мэриголд оценила картинку и засмеялась. Билли мрачно заметил, что она уезжает домой во вторник. Если бы она была рядом, чтобы помочь ему пережить то, что придумает тётя Мин. Конечно, все произошло из-за неё, но он не обижается. Она отличный маленький скаут. Луна взошла и, казалось, легла отдохнуть на верхушку высокого чёрного тополя на холме, когда тётя Мин прошла через двор, суровая фигура возмущенной королевы. Она презрительно взглянула на Билли и заговорила печально и спокойно. Когда тётя Мин хлопала дверями и говорила кисло и остро, никто не волновался. Но когда она улыбалась такой загадочной сладкой улыбкой и говорила тихо и спокойно, следовало опасаться. Это было как затишье пред бурей. «Ты понимаешь, что поступил ужасно?» – спросила она. «Да, мэм», – промямлил Билли. «Я решила…» – тётя Мин замолчала. Билли что-то бормотал. Какое ужасное наказание придумала тётя Мин? Мэриголд сжала его руку маленькой холодной ладонью.
«Я больше не чувствую себя способной нести ответственность за тебя, – мягко продолжила тётя Мин, – поэтому я решила завтра отправить тебя к твоей тёте Норе».
Глава 21. Её женственность
1 Новое волшебство нависло над Еловым Облаком. Бабушка торжественно постановила, что Мэриголд может играть с Сидни Гестом. Конечно, бабушка не называла его Баджем, как все остальные. Его мать была из Рэндольфов из Шарлоттауна, поэтому он являлся вполне допустимым приятелем для Лесли из Хармони. Мистер Гест купил ферму мистера Донкина, и Бадж поселился по соседству с Еловым Облаком. Это был, как сказала бабушка, «хорошо воспитанный» мальчик. Худощавый, даже тощий, со светлыми волосами, но красивыми серыми глазами.
Единственное, чего всерьёз опасалась бабушка, было то, что они отравятся во время своих походов и прогулок. Совсем не преувеличенное опасение. Потому что, несмотря на все предостережения, они пробовали и ели всё, что попадалось по пути. В Еловом Облаке у Мэриголд прежде никогда не было настоящего соратника по играм, кроме, разве что, в три суматошные недели с Гвен. Она не дружила с девочками из Хармони и, хоть и писала большие подробные письма Гвен, Поле и Бернис, редко виделась с ними. Возможно, Сильвия испортила её отношения с девочками, как иногда с тревогой думала мама. Она всегда сочувственно защищала Сильвию от бабушки, которая не понимала такие вещи. Но с недавних пор она стала сомневаться, правильно ли поступала. Не слишком хорошо, если странное тайное очарование
выдуманной подруги помешает необходимым и ценным отношениям в жизни. Мэриголд исполнилось двенадцать лет. Её золотистые волосы потемнели до тёплого каштанового цвета, и она наконец-то научилась не произносить слово «занимательный», как «заманительный». Определённо настало время, когда она перерастала Сильвию. Поэтому Лорейн Лесли была довольна, когда, прямо в начале каникул, Гесты купили ферму Донкина, и Мэриголд и Бадж подружились. Мэриголд удивилась, обнаружив, что ей на самом деле понравился мальчик. В школе они ей никогда не нравились. Она хорошо относилась к Билли, но уже забыла о нём. Она презирала Джека кузена Маркуса. Что касается Хипа Прайса, он заставил её ненавидеть всех мальчиков. Но
Бадж отличался от любого, с кем она встречалась прежде.
Неделю за неделей жизнь Мэриголд наполнялась событиями, от которых волосы вставали дыбом. Она делала такое, о чем даже не мечтала, и всё это для того, чтобы заслужить одобрение Баджа. Они рыбачили на ручье, и Мэриголд стала таким мастером по добыванию червей, что Бадж думал – но не говорил вслух, – что она почти, как мальчишка. Они бродили под мостом. Забирались на вентилятор в амбаре Гестов. Играли на берегу гавани в пиратов в заброшенной зелёной лодке под названием Дейзи Дин – с чёрным флагом, сделанным из старой шёлковой юбки Саломеи, украшенным черепом и скрещенными костями. Они отправлялись в потрясающее
плавание, охотясь за золотом и драгоценностями. У них был пароль и тайный знак. Они соорудили плиту из камней и жарили мидий, и картошку. С Баджем Мэриголд изучила все места у гавани, куда не осмеливалась ходить одна. Они даже добрались до серого туманного края света, известного как устье гавани, где в диком великолепии просоленных трав и поющих морских ветров раскинулись
серебристо-лиловые дюны. Никто не узнал об этом, как и о том, что однажды они попали в прилив и им пришлось карабкаться на берег и возвращаться домой через мокрые луга. Это был виновато-триумфальный секрет. А другой – костёр из выброшенных морем стволов, который они развели на берегу в сумерках. Им было
наказано никогда не играть с огнём, но это ничуть не испортило радости. Наоборот, боюсь, усилило. Тайный запретный поступок имеет своё очарование. А иногда они воображаемо селились на лягушачьем болоте, где обитал вполне приличный дракон и что-то грызли медведи гризли.
Мэриголд очень боялась лягушек, но никогда не показывала этого Баджу, и даже заставила себя нести на палке мёртвую змею, чтобы заслужить его восхищение. Она также позволила себе сказать «Боже мой!», но как бы ни старалась, не смогла бы произнести «чёрт побери», что означало то же самое. Баджу, по правде говоря, не
нравились девочки, которые говорят «чёрт побери».
Она не сумела научиться свистеть на стебле травы, как это делал Бадж. Но она умела одну вещь, которая у него не получалась – изготавливать чудесные пакеты для пудинга из толстых листьев. Бадж пытался и пробовал, но его сильные пальцы не справлялись с тонкой работой, так что баланс взаимоуважения был настоящим. А
когда однажды Бадж сел на горячую задвижку плиты, Мэриголд ни разу не спросила, как дела с его ожогами. Дружба хранится тактом. Бадж гладил котёнка Мэриголд, Попса, а Мэриголд очень любила его собаку, Дикса. Но она не могла разделить с ним Сильвию. Бадж думал, что у Мэриголд есть какой-то таинственный зверёк, связанный с еловым холмом, и иногда дразнил её, чтобы она рассказала, что это такое. Но она всегда отказывалась. Ещё нет… пока рано. Она ни разу, несмотря на мимолётные искушения, не рассказала о Сильвии никому из своих подруг, даже
Бернис. Сильвия принадлежала только ей одной. Хотя – Мэриголд время от времени с грустным вздохом признавалась себе – Сильвия стала другой. Не такой живой, быстрой, настоящей. Эта перемена происходила медленно, поэтому Мэриголд не понимала, насколько весёлая дружба с Баджем заменяет ей призрачное товарищество одиноких лет. Она цеплялась за Сильвию, помня, что как-то вечером в саду ей сказала тётя Мэриголд. «Храни свою мечту так долго, как сможешь. Мечта – бессмертна. Её не может убить время или засушить возраст. Ты можешь устать от жизни, но никогда от мечты». «Это больно – терять мечту, – тихо ответила Мэриголд. – Когда я прохожу через Зелёную калитку, я чувствую, как ужасно думать, что Сильвии на самом деле нет, что она просто то, что я придумала». «Радость мечтателя стоит его боли», – ответила тётя Мэриголд, понимая, что с тех пор, как Мэриголд стала думать о Сильвии, как о мечте, печальное пробуждение
близко. Почти каждый день Мэриголд проходила через Волшебную Дверь и Зелёную калитку и звала Сильвию. Сильвия всегда приходила – всё ещё. Но иначе. Мэриголд рассказала бы Баджу о ней, если бы знала, как он примет её. Она видела ту сторону его натуры, которая позволяла ей думать, что он поймёт. Изредка Бадж показывал отблески этой стороны. Когда они уставали от прогулок и пиратства, и садились на пристани, глядя в сумерках на призрачные паруса далёких кораблей, Бадж декламировал, смущаясь, странные стихи, которые сам сочинил. Мэриголд считала, что они чудесны. Бадж также понимал то тайное волнение, которое приходит, когда открываешь новую книгу. И он был отличным рассказчиком. Ей больше нравились его багровые мальчишечьи истории, чем свои девичьи, розовые и лунно-голубые. Одной из них была про коврик из волчьей шкуры на полу гостиной
Гестов, которая оживала и являлась ночью с горящими глазами. Мэриголд не могла заснуть из-за её очаровывающего ужаса. Переходит ли шкура дорогу – крадётся ли через сад – поднимается ли по ступенькам? Мэриголд завопила, пришла мама и сказала, что это был ночной кошмар. 2 А затем старую ферму Барнаби купили Остины и поселились там. Тэд Остин был ровесником Баджа. И Мэриголд оказалась в одиночестве. «Такая старая банальная история». Родители Тэда Остина по какой-то непостижимой причине посчитали подходящим окрестить его именем Ромни, но он никогда не представлялся иначе, чем Тэд. На самом деле он был симпатичным пареньком с круглым загорелым дружелюбным лицом, хотя Мэриголд, которая не видела в нём ничего привлекательного, считала, что его выпуклые голубые глаза похожи на большие синие сливы, что плодятся на дереве возле яблочного амбара. Мир стал холодным, пустым, одиноким местом для несчастной Мэриголд. Прежде она всегда делилась своими горестями с мамой. Но теперь не могла поделиться – просто не могла. Даже мама не поняла бы её. Тем более бабушка. Бабушка, которая, проходя мимо Мэриголд, сидящей на крыльце в сумерках, с усмешкой заметила: «Не вздыхай, а позови, А не придёт, так не реви». Позвать, ага. Мэриголд лучше бы умерла до смерти, чем сделала хоть малейшую попытку вернуть Баджа. Пусть его зовут коты. Она получала огромное удовольствие,
представляя какой надменной и неумолимой была бы она, если бы он вернулся. По
крайней мере, сначала. «Может быть, он пожалеет, когда я умру», – мрачно думала она. Но она покажет Баджу, покажет всем, что ей всё равно. Она пошла и наделала леденцов, и запела как жаворонок. Но не с кем было поделиться леденцами, когда они были готовы. Она отдала почти все Лазарю для его детей. В следующие недели жизнь стала для Мэриголд стонущей пустыней. Ей казалось, что Бадж и Тэд буквально выставляют напоказ свою дружбу и смеются ей в лицо – хотя постыдной правдой было то, что они и вовсе не думали о ней. Они устроили спектакль, и все мальчики Хармони могли посмотреть его за один цент, но не девочки. О, какая низость! Бадж и Тэд ходили рыбачить на ручей. Бадж и Тэд искали пиратское золото. Бадж и Тэд встречали контрабандистов в пещере на берегу гавани, которую обнаружила Мэриголд. Бадж и Тэд устроили в амбаре Гестов охоту на кошек, которую прежде планировали Мэриголд и Бадж, ожидая, когда появятся котята. Это стало последней соломинкой, сломавшей гордость Мэриголд. Ей так нравилась охота на котят с Баджем в большом полутёмном пропахшем сеном амбаре. Она должна вернуть Баджа. Должна. Без него невозможно дальше жить. Но как? Что она может сделать? Мэриголд знала, что нельзя слишком явно показывать свои намерения. Инстинкт говорил ей об этом. Кроме того, она сохранила старое смутное воспоминание о чём-то, что говорила ей Старшая бабушка. «Если ты побежишь за мужчиной, он убежит. Это инстинкт. Мы бежим, когда кто-то преследует нас». Поэтому Мэриголд не побежит за Баджем. Но есть ли какой-то другой способ? «Интересно, поможет ли молитва?» – подумала она. И решила, что не станет делать такую попытку. «Не хочу, чтобы он вернулся, потому что Бог заставил его прийти. Я хочу, чтобы он пришёл, потому что захотел сам». Как вдохновение пришла мысль о Сильвии. Она расскажет ему про Сильвию. Он всегда хотел узнать эту тайну. Возможно, тогда он вернётся. Счастливым совпадением стало, что в этот день Саломея попросила её сходить к Гестам с поручением. Бадж сидел на крыльце, укладывая червей в жестяную банку. Он улыбнулся ей, приветливо и рассеянно. Баджу и в голову не приходило, что он бессовестно обижает Мэриголд. Он просто играл с ней – на время – и отбросил прочь. «Я хочу что-то рассказать тебе», – прошептала Мэриголд. «Что?» – безучастно спросил Бадж. Мэриголд села рядом и рассказала о Сильвии. О Волшебной Двери и Зелёной Калитке, о Стране Бабочек и о Стишке. Когда она рассказывала, её не оставляло странное
неприятное чувство потери и предательства. Словно она теряла что-то очень ценное. И она получила свою награду. «Это ужасно глупо», – сказал Бадж. Мэриголд молча встала и ушла. Она никогда больше ни слова не скажет Баджу Гесту. Никогда не станет иметь никаких дел с мальчишками. Все они одним мирром мазаны, как говорит Лазарь. Она пошла к Сильвии – милой, заброшенной Сильвии. Через Волшебную Дверь по папоротниковому склону, через Зелёную Калитку. Затем Стишок. Нет Сильвии. Мэриголд беспомощно огляделась, губы её дрожали. Сильвии нет. Сильвия не пришла. И никогда не придет. Мэриголд почувствовала это, как чувствуют безвозвратность некоторых вещей. Что, если это потому, что она рассказала Баджу о ней? Или потому, что она вдруг стала слишком старой и мудрой для сказочного мира? Неужели
«ворота из слоновой кости и золота», о которых она иногда пела, навсегда для неё
закрыты? Мэриголд побежала через папоротники в самых горьких слезах, какие она
когда-либо проливала – и когда-либо, возможно, прольёт. Ушла её волшебная мечта.
Есть ли кто-то среди нас, кто никогда не терял мечту? 3 А на следующий день Бадж вернулся, возмущенный Бадж, жаждущий излить кому-нибудь свои обиды. И этим кем-то стала презренная и презирающая Мэриголд, которая
прошлым вечером только что поклялась, что, если Бадж Гест когда-нибудь заговорит
с нею, она ответит с таким презрением и пренебрежением, что почувствует даже его
толстая шкура. Бадж и Тэд поссорились, потому что поцапались их собаки. «Моя собака победила, – задыхался Бадж. – А Тэд взбесился. Он сказал, что Дикс простая дворняга».
«Он завидует, – успокаивающе сказала Мэриголд. – И у него ужасный характер. Я слышала об этом от девочки, которая хорошо его знает». «Я предложил ему сразиться со мной, а он заявил, что не станет, потому что я неженка».
«Он не стал драться, потому что знал, что с ним будет хуже, чем с его собакой»,
– очень презрительно сказала Мэриголд. Но презрение относилось к Тэду. «Он не стал драться, но продолжил говорить гадости. Он сказал, что я носил
ночной колпак. Да, я носил, давно, когда был маленьким, но…». «Все носят такие колпаки, когда маленькие», – сказала Мэриголд. «И он сказал, что я трус и не пройду ночью через кладбище». «Давай пройдем сегодня и покажем ему», – пылко предложила Мэриголд. «Не сегодня, – торопливо ответил Бадж. – Сегодня сильная роса, ты промокнешь». Радость волной нахлынула на Мэриголд. Бадж думает о её благополучии. По крайней мере, так подумала она.
«Он сказал, что его дед носил баки, а мой – нет. Зачем деду иметь бакенбарды?» «Без них намного аристократичней», – подытожила Мэриголд. «И он сказал, что у меня нет татуировок, и я не смогу выдержать татуирование. Он всегда так хвастается той змеёй, которую его дядя-моряк нарисовал на руке». «Ну и что из того?» – поинтересовалась Мэриголд. Она вспомнила, что сказала бабушка об этой змее. «Варварское уродство. Ты что-нибудь ответил ему?» Бадж вздохнул. «Он повторил всё, что сказал я, и расхохотался». «Это очень обидно», – согласилась Мэриголд. «И он назвал меня чёртовым щенком». «Я бы не возражала, чтобы меня так назвали», – сказала Мэриголд, подумав, что
это звучит живо и романтично. Но оказалось, что было сказано ещё кое-что, худшее. «Он сказал… я похож на девчонку». Сложноватая задача для Мэриголд. Ей никогда и в голову не приходило, что Бадж похож на девчонку. «Почему ты не сказал ему, что у него выпученные глаза, и он ест, как носорог?» – спросила она.
Бадж подошёл к концу перечня своих обид. Его гнев утих, и у него появилось ужасное ощущение, что он сейчас заплачет. А затем он почувствовал, что даже если это произойдет, Мэриголд поймёт его и не станет презирать. Что за молоток эта девчонка! Стоит миллионов Тэдов Остинов.
В конце концов Бадж обошёлся без слёз, но навсегда запомнил это чувство. «Больше не стану дружить с ним, – мрачно сказал он. – Хочешь серого котёнка?
Если да, завтра принесу его». «О, да! – ответила Мэриголд. – Этим летом у Ведьмы все чёрные». Они сидели вместе целый час, ели яблоки, вполне довольные собой. Маленькие розы на кусте у крыльца казались Мэриголд нотами или звуками песенки, что звучала в её сердце. Всё, что создавало волшебство, вернулось. И она спросила Баджа,
рассказал ли он Тэду о Сильвии. «Конечно, нет. Это же твоя тайна, – величаво ответил он. – И он не знает о пароле и тайном знаке. Это наша тайна». Когда Бадж пошёл домой, было согласовано, что завтра он принесёт котёнка, и они отправятся в путешествие на поиски Святого Грааля, на холм, где растут ели. «Никогда не забуду этот вечер», – сказала Мэриголд. Жизнь вернула потерянный восторг.
4 Но на следующее утро уже казалось, что вчерашнего вечера вовсе не было. Когда Мэриголд вскочила со своей бело-голубой кровати, оделась и выбежала из дома – что она увидела? Бадж и Тэд весело шагали по дороге с удочками и банками с червями, а за ними в полном согласии трусили две собаки. Мэриголд застыла на месте. Она не ответила, когда Бадж помахал ей и крикнул «Привет». Её сердце, минуту назад полное радости, стало свинцовым, тяжёлым и холодным. День был полон печали. Прибыло новое платье из персикового шёлка, но Мэриголд не интересовалась им. Покинутая и огорченная девочка лишена тщеславия. Пусть Бадж Гест только попробует снова прийти к ней с жалобами. Он пришёл, но не жаловался. Он был весел и улыбчив, принёс милого, пахнущего клевером котёнка с новым рисунком полосок. Но Мэриголд оставалась холодной и отстраненной. Очень. «Кто тебя укусил?» – спросил Бадж. «Никто», – ответила Мэриголд. «Слушай, – увещевал её Бадж. – Я же пришёл искать с тобой Грааль. Но если не
хочешь, просто скажи. Тэд хочет, чтобы мы пошли к устью гавани».
На миг гордость и что-то ещё сражались в сердце Мэриголд. Что-то ещё победило. «Конечно, я хочу искать Грааль», – сказала она.
Они не нашли Грааль, но обнаружили одну из бесценных бабушкиных розовых чашек, потерянную два года назад на семейном пикнике Лесли, который был на еловом холме. Нашли в ценности и сохранности в расщелине каменной дамбы. Бабушка была так довольна, что выдала им целую тарелку булочек «закуски-на-бегу», что было весьма
символично. Она бы не угостила их булочками, если бы они на самом деле нашли Грааль. 5 Бадж ушёл домой. Вечером у него была назначена встреча с Тэдом. Мэриголд сидела на ступеньках веранды. Одиноко мерцала жёлтая полоса неба над тёмными холмами за гаванью. Одиноко звучали удары бурунов о дальний берег. Ей было очень одиноко, несмотря на радостный день с Баджем. Пришла тётя Мэриголд, взглянула ей в лицо и села рядом. Тётя Мэриголд, у которой не было детей, знала об искусстве материнства больше, чем многие женщины, у которых есть дети. У неё был не только видящий глаз, но и понимающее сердце. Она быстро узнала всю историю. Если она и посмеивалась, Мэриголд не замечала этого. «Ты не должна ждать, что Бадж будет полностью твоим, как твоя Сильвия, дорогая. Земной дом любви имеет множество особняков и закоулков. Бадж всегда будет возвращаться к тебе. Он находит что-то в дружбе с тобой, то, что не может дать ему Тэд. Он вернётся, не бойся. Но тебе придётся разделить его с другими. Мы – женщины – всегда должны делиться». Мэриголд долго сидела на ступеньках, после того как тётя ушла. Она больше не была печальна. Мечтательная улыбка тронула её губы. Сумрак обнимал её. Ветра-грабители спускались с елового бора, чтобы украсть в саду ароматы клумб. Вдоль полутёмной дорожки золотились её тёзки-цветы. Звёзды мигали сквозь ели, а справа и слева от гавани дальние огни светились как большие земные звёзды. Взошла луна, и над гаванью протянулась светящаяся дорожка, словно шёлковое женское платье. Да, ей придётся делить Баджа. Старое волшебство ушло навсегда – ушло вместе с Сильвией и Таинственной Землёй, и всеми милыми, увядшими мечтами детства. Но эти потери возмещались тем, что теперь она могла быть настолько трусливой, насколько ей хотелось. Больше никакой охоты на змей и заигрываний с лягушками. И не нужно притворяться, что ей нравятся эти жуткие извивающиеся твари. Она больше не соперничала с мальчиком. Она стояла на своей собственной земле. «И я всегда буду здесь для него, когда он вернётся», – подумала она. декабрь, 2024 г.
Copyright © 2024 Все права на перевод романа
Люси Мод Монтгомери "Чудеса для Мэриголд"
(Lucy Maud Montgomery "Magic for Marigold")
принадлежат
Исключительные права на публикацию принадлежат apropospage.ru. Любое использование материала
полностью или частично запрещено | 
