|
Глава XXXI
Большие снежинки кружились в воздухе и плавно опускались на землю, на деревья, на озеро, у кромки берега затянувшееся тонкой коркой льда. Докки, хорошенько укутанная в пуховой платок и подбитый мехом салоп, остановилась, залюбовавшись тихим заснеженным парком, видневшимся в белой зыбкой пелене.
Она жила здесь почти полтора месяца, с трудом привыкая к новому жилищу в чужой стране, тоскуя по Петербургу, хотя и запрещала себе вспоминать как свой дом, так и события, заставившие ее столь поспешно покинуть Россию.
Тот страшный день, когда Докки получила приглашение на помолвку Палевского и от потрясения лишилась чувств, остался у нее в памяти разрозненными смутными фрагментами: слуги переносят ее из библиотеки в спальню, заплаканная Туся растирает уксусом ее виски и запястья, Афанасьич пытается напоить ее каким-то отваром... Она отказалась его пить, хотя многое бы отдала тогда, чтобы забыться блаженным сном и ни о чем не думать, но смертельная, отчаянная обида на Палевского, как и оскорбление, нанесенное ей приглашением на его помолвку с другой, заставили ее собраться с силами и сделать то, что она должна была сделать.
Афанасьич был отправлен приобрести места на первый же отплывающий в Швецию корабль, – Докки готова была заплатить любые деньги, даже зафрахтовать целое судно, только чтобы немедля уехать из Петербурга. Пока спешно допаковывались и грузились на подводу сундуки и баулы, извещенный об отъезде баронессы Букманн с помощью внушительной взятки отметил паспорта Докки и Афанасьича в Адмиралтействе, выхлопотав заодно бумаги на слуг, которых было решено взять с собой, и себе: видя в каком состоянии баронесса, он вызвался самолично сопроводить ее в Швецию и помочь там устроиться.
Докки нацарапала невнятные записки знакомым о безотлагательных делах, призывающих ее покинуть Петербург. Она хотела написать и Палевскому, но передумала: поздравлять его с помолвкой для нее было невозможным, высказывать ему свои обиды было незачем, прощаться и вовсе было не нужно. Своим обручением с другой он разорвал между ними все отношения, а присланное приглашение – после их откровенных признаний - выглядело нарочито безжалостным и унизительным жестом.
«Он не посмел явиться ко мне и честно сказать, что женится, - Докки лихорадочно металась по дому, скорее мешая, нежели помогая слугам собираться, будто хотела убежать от снедающих ее мыслей. – Нет, он не смог бы сказать мне о своей помолвке прямо в глаза... Это было бы слишком жестоко и стыдно даже с его циничным отношением к жизни и людям. За него все сделали родители, внеся мое имя в список приглашенных на его помолвку...»
А ведь во время недавнего разговора с его матерью, графиня казалась такой искренней, рассуждая о счастье своего сына.
«Мне ли, не раз сталкивавшейся с человеческой непорядочностью и обманом, можно было принять за правду ее слова?! И его?! – корила себя она. – Как могла я довериться им, когда все, все было ложью, сплошной ложью?..» Докки убивало осознание того, что, держа ее в своих объятиях, глядя на нее сверкающими от страсти глазами, говоря о своих чувствах к ней, Палевский одновременно обдумывал брак с другой. «Как он мог?!» – мысленно восклицала она и не находила ответ на этот вопрос, не в силах поверить в его предательство, но все ее попытки оправдать его упирались в изящно отпечатанное извещение о помолвке, говорившее само за себя.
Тревожное возбуждение, поначалу ее охватившее, затем сменилось отупляющей апатией. Докки не могла даже плакать - на то у нее не было сил, а перед глазами то и дело возникали изломанные, раздавленные останки цветов и испачканные измятые ленточки, втоптанные копытами лошадей в булыжник виленской площади...
Афанасьич договорился с капитаном судна, отплывающего через несколько дней, о выходе в море этой ночью. Поздним вечером Докки была посажена в экипаж, затем – на корабль, откуда в итоге была препровождена в этот дом под Стокгольмом, который нашел для нее Букманн и помог устроиться в нем со всеми удобствами, прежде чем вернулся в Россию.
Тянулись часы, складывались в дни и недели, а Докки все пребывала в том странном отрешенно-равнодушном состоянии, перемежаемом всплесками боли и раздирающего душу отчаяния, пока – в эту субботу – не почувствовала, как в ней зашевелился ребенок. Ребенок, который не был виноват, что его отец нашел себе более подходящую жену, а его мать полностью поглотили собственные переживания. Всячески отругав себя за пренебрежение собственным малышом, она дала себе слово лучше питаться, совершать долгие прогулки по парку, не поддаваться печалям и думать только о настоящем и будущем, занимая свои мысли и свое время чтением, игрой на фортепьяно, вышиванием или изучением шведского языка.
Докки вдохнула свежий морозный воздух, рукой в варежке дотронулась до своего округлившегося живота и повернула обратно, к дому, медленно проходя по узкой аллее меж вековыми темно-зелеными соснами и елями.
Сегодня к ней собирался приехать шведский поверенный господин Арно Бьерн, запиской предупредивший о визите. Он должен был привезти ей письмо от Букманна, может быть, и почту из Петербурга. Учитывая сложность и извилистый путь пересылки писем, со дня прибытия сюда она получила всего один, но довольно увесистый пакет, который, впрочем, так и лежал невскрытый: Докки не хотелось ничего знать о помолвке или уже состоявшемся венчании Палевского и Надин, что, наверняка, являлось главной петербургской новостью. Инстинктивно оберегая себя от ненужных треволнений, она оставила разбор почты на другое, более удобное для нее время, хотя сейчас трудно было представить, когда оно настанет.
Когда Докки подошла к длинному, приземистому дому и увидела разворачивающийся у подъезда экипаж, то заспешила, радуясь приезду гостя, способного внести хоть какое разнообразие в ее унылую жизнь.
− Осторожно, барыня, - навстречу ей выскочил Семен и подхватил под локоть, когда она чуть не споткнулась на пороге.
− Приехал господин Бьерн? – Доки вошла в теплую прихожую и потопталась на месте, стряхивая с ботинок снег и развязывая концы платка.
− Э-э... - Семен замялся, хотел что-то сказать, но Докки уже нетерпеливо распахнула дверь в гостиную и от изумления застыла у входа: в комнате у печки стоял Петр Букманн, а рядом с ним – высокий мужчина в полевой генеральской форме. Палевский.
Докки ахнула и ухватилась ослабевшими враз руками за ручку двери. Рядом с ней мгновенно оказался Афанасьич, он и подвел ее ближайшему стулу, на который она – все в салопе и с платком на плечах – тяжело опустилась, не в силах поверить в увиденное. Но это был он - Палевский собственной персоной, наяву и во плоти, смотревший на нее сузившимися ледяными глазами.
− Зачем вы здесь? – слабым голосом спросила она, не в силах отвести от него взгляда, жадно впитывая в себя черты его лица.
− Не ожидали, madame la baronne? – процедил он сквозь зубы и выразительно посмотрел на Букманна и Афанасьича, отчего те переглянулись и направились к выходу из комнаты.
− Не ожидала, - призналась Докки и вспыхнула, возмутившись бесцеремонным поведением Палевского, его издевательским тоном и злостью, которую явственно ощущала. Он имел нахальство не только сюда заявиться, но еще и командовал в ее доме.
− Погодите! – остановила она Букманна.
− Петр Федорович, почему вы привезли сюда генерала?! – звенящим от негодования голосом Докки обратилась к поверенному. - Ведь я просила вас... Никто не должен был знать... Как вы могли?! – с упреком спросила она.
Букманн в смущении повернулся к баронессе.
− Э-э... Видите ли, Евдокия Васильевна... - он неловко развел руками и покосился на Афанасьича.
− Вините меня, барыня, - тот решительно выступил вперед. – Я предупредил Петра Федоровича, что ежели кто спросит о вас... ежели именно генерал Палевский станет вас искать и будет в должной степени настойчив...
− Его сиятельство были весьма настойчивы, - подтвердил Букманн и промокнул платком покрасневший лоб.
− ...сказать ему, где вы находитесь, - Афанасьич сердито крякнул.
− Ты?! – ахнула Докки, потрясенная предательством слуги. – Ты смог так поступить со мной?!
Афанасьич насупился.
− По дурости али упрямству дров наломать ничего не стоит, - сказал он. – Иной раз не грех на собственную гордыню наступить и довериться обстоятельствам, кои могут поправить дело...
− Поправить дело?! – Докки в отчаянии закрыла глаза.
Она слышала, как раздались шаги по направлению к выходу из комнаты, стукнула дверь, и хотя в гостиной воцарилась тишина, она чувствовала присутствие Палевского и ощущала на себе его тяжелый пронизывающий взгляд.
− Значит, никто не должен был знать? – после паузы сказал он. – И в первую очередь - я. Ваш слуга отнесся ко мне добрее, нежели вы сами...
− Зачем вы здесь? – вновь спросила она и заставила себя посмотреть на него.
− Зачем?! – его бровь изогнулась, а взгляд, казалось, прожигал насквозь. – Вот уж, действительно, вопрос вопросов. Зачем я полгода только тем и занимаюсь, что ищу с вами встречи, в то время как вы норовите от меня скрыться?.. Знаете, эти ваши игры в прятки меня порядком утомили...
Палевский вздохнул, устало провел рукой по волосам и прошелся по гостиной. Докки напряженно следила за ним, только теперь заметив, что он прихрамывает на правую ногу. Она встревожилась и хотела было спросить, что с ним случилось, как вспомнила, что у нее нет права выказывать беспокойство. У нее не было никаких прав в отношении него, даже права испытывать то неимоверное счастье – счастье видеть его, которое переполняло ее настолько, что ей было больно. Пусть он сейчас находился здесь, у него была невеста, быть может, уже жена... Докки сглотнула ком, образовавшийся в горле и мешающий ей дышать, почувствовав во рту ужасную горечь от собственных мыслей.
Она не понимала, почему он приехал сюда, а не остался с Надин. Впрочем, он должен был быть на войне: французы ушли из Москвы, но не из России, и Палевский никак не мог оставить армию, взяв отпуск, если только не был ранен... Докки вновь украдкой покосилась на его ногу.
− Ну, что вы молчите?! – вдруг обрушился он на нее. – Вы можете объяснить, почему вам вздумалось бесследно исчезнуть из Петербурга? И куда?! В Швецию! Удрали от меня в Швецию... Бог ты мой!
Разъяренными глазами он впился в ее лицо.
− Объяснить?! – Докки оторопела от его возмутительного заявления, но тут же с негодованием, придавшим ей силы, выпрямилась на стуле и подозрительно дрожащим ядовитым голосом спросила:
− Неужели вы искренне могли считать, что я останусь вашей любовницей и после вашей помолвки и женитьбы?
Он вскинул брови и с недоуменным видом уставился на нее. Это разозлило ее еще сильнее.
− Никогда! - вы слышите?! – никогда я бы не пошла на столь унизительную связь! Одно дело, когда вы не были связаны обязательствами с другой женщиной, но теперь...
Палевский переменился в лице.
− Что вы несете?! Вам же все объяснили! Моя мать завалила вас записками, обивала порог вашего дома, я тоже несколько раз писал вам...
− Не стоило трудиться, - сухо ответила Докки. – Я прекрасно понимаю мотивы вашего поступка и не осуждаю вас за желание заполучить в жены юное невинное создание, не запятнанное ни...
− Но у меня не было никакого желания заполучать это юное и незапятнанное создание! – перебил он ее. – Вы что, не читали моих писем, как и записок моей матери?
Докки непонимающе нахмурилась и невольно покосилась на бюро, где лежал нераспечатанный пакет с почтой. Палевский проследил за ее взглядом, подошел к бюро и дернул крышку, закрывающую внутренние ящички. Увидев пакет, он взял его, с треском разорвал и высыпал на столешницу разноцветные продолговатые и квадратные записки и письма.
Она даже не протестовала против его хозяйничанья в ее вещах, с тревожным холодком в груди наблюдая, как он перебирает ее почту, разворачивает и просматривает письма. Отобрав несколько листков, он сунул их ей в руки.
− Прочтите.
«Мы ужасно обеспокоены, что вы введены в заблуждение...» - записка была написана изящным мелким почерком, подпись внизу принадлежала графине Нине Палевской.
«...я заезжала к Вам несколько раз, но молоток на доме снят, а сторож уверяет, что не знает, куда Вы уехали... Поль нам этого никогда не простит... Досадное недоразумение...»
Докки с трудом вникала в смысл прыгающих перед ее глазами строчек, пока не наткнулась на одну записку, судя по дате, написанную утром, на следующий день после получения приглашения на помолвку и ее отъезда из Петербурга.
«Дорогая баронесса! Спешу сообщить, что произошло ужасное недоразумение: в приглашении идет речь о помолвке не Поля, а его брата и нашего младшего сына Петра. Он приехал в Петербург, пока мы были в отъезде и, едва встретившись с нами, сообщил, что они с Надин влюблены друг в друга и мечтают пожениться. После этого Петр попросил руки кузины у ее матери, и та, хотя и считает свою дочь еще слишком юной для замужества, все же дала согласие на этот брак.
Поскольку Петра вот-вот должны были командировать в армию, он хотел как можно скорее объявить о своей помолвке. Составленный текст приглашения мы отправили в типографию, наняв по такому случаю курьера, который должен был развезти отпечатанные билеты по врученному ему списку с адресами. Как потом выяснилось, какой-то ретивый наборщик, не заметив, что рядом с титулом графа не стоит чин генерала, но премного наслышанный о военачальнике Павле Палевском, посчитал, что имя «Петр» было указано ошибочно, и самолично переправил его на «Павла». И с этим именем приглашения были напечатаны и переданы гостям, ошибка же обнаружилась нами гораздо позже...»
Докки прерывисто вздохнула и раскрыла письмо с четким почерком самого Палевского:
«Радость моя, Дотти! Матушка сообщила мне о помолвке брата и той досадной опечатке, повлекшей за собой цепь недоразумений. Я поручил ей немедля объясниться с Вами, а сам вслед также спешно посылаю к Вам нарочного с этим письмом, чтобы Вы ни в коем случае не думали обо мне, как о лицемерном и бесчестном человеке...»
Она сложила руки с письмами на колени и закрыла глаза. Столько боли, столько страданий ей пришлось пережить из-за типографской ошибки и собственной дурости... Как она могла усомниться в порядочности Палевского? Теперь она не понимала этого, но тогда, когда она вглядывалась в отпечатанный текст приглашения, она поверила - да кто бы не поверил?! – что он женится на более подходящей ему по всем статьям девушке.
− Простите меня, - прошептала она. – Мне ужасно жаль...
− О, Господи, что вы со мной делаете?! - пробормотал Палевский. Голос его было смягчился, когда он увидел ее растерянность, но тут же рявкнул:
− Какого черта вы удрали?! Взрослая женщина, а ведете себя хуже девчонки без капли мозгов в голове. Моя мать искала вас по всему городу, даже ездила к вашим родственникам, безуспешно пытаясь с вами увидеться. Она была крайне угнетена этой идиотской ситуацией и считала себя бесконечно виноватой перед вами и передо мной. Когда я вернулся в Петербург, ее состояние было ужасно из-за вашего исчезновения и из-за того, что ей так и не удалось объясниться с вами. А я, бросив все, помчался в ваше имение, где вас также не оказалось...
− Вы поехали за мной? – Докки встрепенулась. О, Боже! Он искал ее, искал в то время, когда она представляла его сжимающим в объятиях кроткую Надин... Ох, ну почему она не удосужилась прочитать эти письма?! Хотя... хотя все равно она бы уже не смогла вернуться в Петербург. Докки украдкой посмотрела на свой живот, незаметный под широкими складками салопа и ниспадающими концами большого платка.
− Да уж, погоняли вы меня, - Палевский мрачно уставился на нее. - Управляющий Ненастного в конце концов признался, что переправляет почту на адрес вашего поверенного. Но я не мог вернуться в Петербург – мне нужно было ехать в армию. Как раз пришло известие, что французы покинули Москву...
Он махнул рукой и вновь зашагал по комнате.
− И ни письма от вас, никакого известия... Я же ждал, как идиот, опять ждал ваших писем...
Докки заерзала на стуле, чувствуя себя безнадежно виновной перед ним...
− Я написал отцу и попросил его узнать у Букманна ваш адрес, - продолжал Палевский. – Но вашего поверенного не оказалось в городе. Отец оставил лакеев дежурить у его дома, а я... я должен был сражаться, когда мысли мои были заняты совсем другим...
Он сердито посмотрел на бледную Докки.
− Когда Букманн появился в Петербурге, я уже сам к нему отправился.
− Но... но как же... вы смогли оставить армию? – поразилась она.
− Я был ранен.
− Ранен?! – Докки всплеснула руками и посмотрела на его ногу.
− Да, ранен, - Палевский поморщился. – Под Вязьмой. Пуля задела бедро... Пустяки, царапина, - добавил он, заметив, как она побледнела. - В другое время я бы остался в войсках, но французы уже были смяты, отходили, и я решил, что могу позволить себе заняться личными делами... Благодаря ранению мне дали отпуск, и я помчался в Петербург – прямиком к вашему хитрому лису Букманну. Поначалу он весьма уклончиво отвечал, что-де не знает, где вы, и мне пришлось взять его за шкирку...
Он усмехнулся, увидев округлившиеся глаза Докки.
− Не переживайте: слуги вам преданы. Букманн упорный малый, но и я упрям... Я быстро выяснил, что ваш дорожный экипаж все это время преспокойно стоял в каретной, а баронесса Айслихт или похожая на нее дама, не выезжала из Петербурга в известное время в наемной карете. Было легко сообразить: ежели вы выбрались из города не по суше, то ваши следы следует искать на воде. Лакеи сбились с ног, но через день я уже беседовал с капитаном судна, отвезшего вас в Швецию...
Докки была потрясена рассказом Палевского. Ей и в голову не приходило, что он сможет так быстро и просто выяснить ее местонахождение.
«Впрочем, я не предполагала, что он будет меня искать, - напомнила она себе. – А с его-то умом и способностями, оказалось легче легкого обнаружить мои следы, которые я так тщательно пыталась замести».
− После этого мне оставалось лишь раздобыть для себя паспорт и разрешение на выезд, что я и сделал в тот же день, - он заметил ее удивление. – Вы же знаете, что связи и взятки в нашей стране творят чудеса. Затем я поехал к Букманну, который к тому времени уже смог убедиться, что я достаточно настойчив, и привез меня к вам по рекомендации, как теперь выяснилось, Афанасьича. Я в любом случае вас нашел, но это заняло бы больше времени.
Палевский окинул взглядом скромную обстановку гостиной и посмотрел на окно, за которым по-прежнему шел снег, и была видна часть парка и берег озера.
− До сих пор не могу поверить! – его глаза сверкнули и вновь приняли яростное выражение, а шрам на скуле побелел. – Мне пришлось ехать в Швецию! Вы удрали от меня в Швецию, в медвежий угол, - словом, сделали все, чтобы я не нашел вас. Неужели я вам так не по душе, и ваши чувства ко мне изменились за это время? Или вы не верите мне, что у меня нет никакой невесты?
− Верю, я верю вам, - прошептала Докки. – И мои чувства... Мои чувства остались прежними...
− Тогда собирайтесь. Завтра же мы возвращаемся в Петербург.
Она покачала головой.
− Нет, я не могу вернуться...
− Отчего же?!
Она должна была сказать ему о своей беременности. Сейчас же. Если он искал ее, если оставил армию, приехал за ней сюда, то, значит, он любит ее... «А если я лишь задела его самолюбие? – неожиданная мысль поколебала ее решимость. – Вряд ли кто раньше бросал его. Наверняка он сам всегда сообщал дамам об окончании связи. Сейчас же получилось так, что это я его оставила, и он хочет вернуть меня... Нет, он не стал бы только из-за уязвленного самолюбия ехать в Швецию... Неужели он действительно любит меня?!» Как бы то ни было, ей нужно было объясниться с ним, но едва Докки открыла рот, как Палевский опередил ее. Быстро подойдя к ней, он рывком поднял ее со стула и прижал к своей груди.
− Вы хоть понимаете, что я пережил за это время? – прошептал он, и его губы закрыли ее рот таким страстным поцелуем, что она, чтобы не упасть, уцепилась за него изо всех сил. А он яростно сминал ее губы, все сильнее сжимая ее плечи, и дыхание его было прерывистым, когда он оторвался от нее и прижался лбом к ее голове.
− Как я тосковал, как тосковал без тебя... - хрипло прошептал он и ближе привлек ее к себе, но тут же отстранился, пробормотав:
− Как много всего на тебе надето...
Не успела она перевести дыхание, как он ловким движением стянул с нее платок и расстегнул салоп. И замер, глядя на ее заметно располневшую талию.
− Это что еще такое?! – воскликнул он.
Докки поспешно запахнула полы салопа, инстинктивно скрестив руки на животе.
− Вы в тяжести! – Палевский, будто не веря своим глазам, отвел ее руки в стороны и вновь раздвинул полы салопа. – Дьявол меня раздери! Вы беременны! Вы носите ребенка!
Он потрясенно смотрел на ее живот, потом осторожно положил на него ладони и так нежно погладил, что Докки чуть не расплакалась, – она не могла и мечтать, чтобы он вот так дотронулся до нее, до их ребенка, находящегося в ее чреве.
− Ребенок! – повторил он. – Мой ребенок...
− Конечно, ваш, - она испугалась, что Палевский не поверит ей, но ни капли сомнения не проскользнуло в нем, когда он молча водил ладонями по ее животу.
− Сколько? – наконец спросил он.
− Четыре, четыре с половиной месяца, - быстро сказала она. – С той ночи на Двине...
− С нашей первой – и как я всегда считал – неудачной попытки, - он ухмыльнулся. – Но оказывается, она была весьма плодотворной.
Он вновь довольно хмыкнул, но в следующее мгновенье рассвирепел:
− Так вы скрывали от меня свою беременность?! Вы скрывали, что носите моего ребенка! И потому удрали в Швецию...
− Я... я не знала, как вы к этому отнесетесь. Нужен ли вам этот ребенок, - тихо сказала Докки.
− Вы сомневались, нужен ли мне наш ребенок?! – казалось, это его поразило, и она поспешила добавить:
− Я слышала историю с маркизой Тамбильон...
− Историю?! – на его виске забилась жилка. – И что же за историю вы слышали, позвольте полюбопытствовать.
− Говорят, она тоже ждала от вас ребенка, - тихо сказала Докки, чувствуя себя крайне неуютно. – Но вы не захотели...
− Не захотел жениться на ней, - кивнул он.
− Поэтому я... - голос ее задрожал.
− Поэтому вы, поверив сплетням, не признались мне в своей беременности... Решили, что я так поступлю и с вами.
Докки в отчаянии закусила губу.
− Так вот, чтобы избежать каких-либо недомолвок, сообщаю вам, что маркиза не была в тягости. Она придумала это, чтобы сделаться графиней Палевской. Неужели вы могли поверить, что я не принял бы на себя обязательств... - он махнул рукой и заходил по комнате. – И это после того, как мы с вами так сблизились...
В его глазах плеснулась боль, но мгновенно исчезла, уступив место искрящемуся льду.
− Так вы собирались здесь рожать, а потом – что? Хотели его кому-нибудь отдать?
− Нет! – испуганно воскликнула Докки. – Я никогда бы не отдала его. Никогда!
− Но вы понимаете, что наш ребенок родился незаконнорожденным, если бы я не бросился вас искать?!
− Я понимаю, но...
− Вы решили скрыться, чтобы лишить меня не только своего общества, но и ребенка...
Докки сглотнула.
− Я собиралась вам сказать, - понимая, как обидела его, торопливо проговорила она, - и вы непременно узнали бы, не получи я приглашения на помолвку...
Но он не хотел более ее слушать.
− Мы немедленно венчаемся! – сказал он таким тоном, что Докки стало ясно: скажи она «нет», он силой потащит ее под венец. - Вы станете моей женой и родите нашего законного ребенка.
Его безапелляционное заявление и весь вид показывали, что он для себя уже все решил. Докки, до глубины души обиженная тем, что он готов жениться на ней только из-за ее беременности, воскликнула:
− Я не выйду за вас замуж!
− Это еще почему? – Палевский издевательски поднял бровь.
− Потому что вам нужна не я! – Доки умирала от жалости к себе, но говорила те слова, которые должна была сказать. - Чувство ответственности заставляет вас жениться на мне. Но я не могу, не могу, даже ради ребенка, обречь вас на нежеланный брак...
− Не можете?!
Он чуть не испепелил ее взглядом. Потом повернулся и стремительно вышел из гостиной, хлопнув дверью.
Она в бессилии опустилась на стул и заплакала. То, о чем она мечтала и что казалось ей невероятным и совершенно невозможным, - свершилось. Он предложил ей обвенчаться с ним, ее ребенок может родиться в законном браке и обрести не только имя, но и отца. Так почему она отказалась от его предложения? Докки покачала головой и уткнулась лицом в ладони, начиная осознавать, что совершает очередную глупость. Он не сказал, что любит ее? Но он явно неравнодушен к ней – и тогда, в Петербурге, и сейчас – когда искал ее и приехал сюда за ней ... Ему нужен не только ребенок, но и она сама... А если он сейчас, обиженный на нее, уедет?.. Ей стало ужасно страшно. Она подняла голову и прислушалась, но за дверью было тихо. Панически испугавшись, что он оставит ее одну, она вскочила и бросилась к дверям. В прихожей его тоже не было.
− Семен! Семен! Где он?! – закричала она.
− На улицу пошел, - из коридора выглянул Афанасьич.
Докки рванула на себя дверь и выскочила во двор.
Палевский стоял у экипажа и что-то говорил кучеру. Он был в одном мундире и без шляпы; его волосы и плечи запорошило все идущим снегом.
− Поль, Павел! – Докки, скользя, неуклюже побежала к нему.
Он быстро повернулся и устремился ей навстречу, подхватил в объятия, крепкие и надежные.
− Зачем вы выскочили на улицу? Не дай бог, простудитесь...
Бережно поддерживая за талию, он повел было ее обратно к дому, но Докки уперлась, не желая никуда идти.
− Не уезжайте, прошу вас! – прошептала она. – Не уезжайте...
− Как я могу от вас уехать? – он ласково дотронулся губами до ее лба.
− Но вы ушли, и я подумала... - Докки оглянулась на кучера, тронувшего лошадей. Они мотали головами, стряхивая сыпавшийся на них снег.
− Мне нужно было отдать некоторые распоряжения кучеру, - ухмыльнулся Палевский. – Скоро он привезет сюда священника, и мы обвенчаемся.
− Священника? – Докки уже не спорила, напротив, с отчаянием в голосе сказала:
− Это невозможно. Мы не найдем здесь православного священника, а местные не будут венчать нас...
− Любовь моя, я понял, что смогу удержать вас при себе, лишь связав самыми крепкими узами. Поэтому, отправляясь в Швецию, я прихватил с собой попа, который обвенчает нас – скажете ли вы «да» добровольно, или я буду вынужден сделать это за вас. Но, надеюсь, вы более не захотите со мной спорить.
− Вы взяли с собой священника?! – ахнула Докки.
− Он находится на ближайшем постоялом дворе. Я был намерен на вас жениться в любом случае. То, что вы в тягости, уже не никак не могло повлиять на мое решение.
− Но вы же определенно дали мне понять, - вспыхнула Докки, - что я не должна рассчитывать на брак с вами.
− Неужели я такое говорил? – деланно ужаснулся он.
− Да, когда я отказалась... отказалась вступить с вами в связь, и вы сказали...
− Мало ли что я тогда наговорил, - Палевский пожал плечами и потянул ее к дому. – В мечтах я всегда хотел быть с вами, но вы дали мне понять, что я вам не нужен... Тогда я скорее смеялся над своими надеждами, чем что-то давал вам понять. Ведь я посчитал, что как раз вы не склонны связывать себя со мной какими-либо обязательствами.
Но она никак не могла поверить...
− А разрешение? Вы не можете жениться без разрешения...
− Я получил его еще в сентябре во время приема у государя-императора, - у Палевского всегда на все был ответ.
В сентябре!
Докки закусила губу, с трудом сдерживая слезы.
− Только не плачь, - прошептал он, склонившись к ней и все не выпуская ее из своих рук.
− Это от счастья, - сказала она и, всхлипнув, улыбнулась.
− Так ты согласна, ты станешь моей женой? Или мне придется силой тащить тебя к алтарю?
Докки посмотрела на него сияющими глазами.
− Мы, - она выразительно дотронулась до своего живота. – Мы согласны.
Она потянулась и взъерошила его мокрые от снега волосы.
Он поцеловал ее и повел в дом, а густые хлопья снега в сером сумеречном свете продолжали сплетаться, кружиться в причудливом волшебном водовороте...
* * *
Вот и все, последняя страница...
За окном темнеет, гаснет свет.
Только почему-то мне не спится,
Все гадаю: было или нет.
Лента голубая, вихрь сраженья.
Счастья, горя, радостей, невзгод
Странное сплетенье и круженье,
Страсти и любви водоворот.
Нитка тянется, узор сплетает
Из надежд, сомнений и побед.
День уходит, тихо уплывает
Сказка тех давно ушедших лет[1].
К о н е ц
[1] Стихи
январь-май, 2008 г.
Copyright © 2008 Екатерина Юрьева
Исключительные права на публикацию принадлежат apropospage.ru. Любое использование материала полностью или частично запрещено |
