|
Глава XXIX
− В моей душе все перевернулось, и припомнились переживания, которые, к счастью, мне довелось испытать, – растроганная Думская промокнула глаза. - Чей это романс? Никогда раньше его не слышала.
Палевский помедлил, а потом ответил:
− Его написал я.
− Стихи? – уточнила одна из дам с мечтательным выражением на лице.
− И музыку, - Палевский небрежно повел плечами, будто сочинять романсы было делом для него привычным и будничным.
− Что побудило вас написать столь проникновенный романс? – поинтересовалась графиня Логачева. - Впрочем, можете не объяснять. Понятно, что вдохновение снизошло на вас из-за взгляда прекрасных глаз. Ах, как это романтично!
− Возможно, madame, - Палевский сухо поклонился, определенно не желая распространяться на эту тему.
− Счастливица та дама, что смогла вызвать в вас подобные чувства, - не унималась Логачева, похлопав генерала по рукаву мундира.
− Молодость, молодость! – Сербина удовлетворенно покачала головой. – У меня перед глазами встал образ мужчины, плененного прелестной юной девушкой...
Она многозначительно соединила взглядом Надин и Палевского и громко зашептала его матери: «смотрятся вместе...», «прекрасная пара...», «как и следовало ожидать...». Обрывки этих фраз доносились и до Докки, которая пребывала в весьма смятенном состоянии, надеясь только, что ей удается сохранять внешнее спокойствие, тогда как внутри нее все дрожало. Ликующая радость, охватившая ее во время исполнения романса, сменялась в ней то опасением, что она неправильно поняла Палевского, приписав услышанным словам собственный, желанный для нее смысл, то беспокойством, что гости поняли, кому адресованы стихи, как заметили и страсть, так явственно прозвучавшую в голосе генерала. Ей казалось, на нее все смотрят, и так и было: она ловила на себе то лукавый взгляд княгини Думской, то задумчивый – Ольги, пытливые, с долей зависти взоры дам, с любопытством поглядывающих на нее мужчин – судя по всему, мало кто остался в неведении относительно ее взаимоотношений с Палевским.
«Зачем, зачем он сделал это прилюдно?!» – терзалась Докки, хотя – помимо ошеломительного ощущения счастья - ей было необычайно лестно осознавать, что сила чувства к ней подвигла его не только на написание столь пронзительных и прекрасных стихов. Его не остановило ни присутствие гостей, ни боязнь открыть привязанность своего сердца, тем обнаружив собственную слабость и обнажив перед всеми свою душу. В этом был весь Палевский – решительный, дерзкий и бесстрашный. Докки хотелось и плакать, и смеяться одновременно от раздирающих ее переживаний, но одно было несомненно: редкая женщина могла удостоиться подобной чести от мужчины, тем более такого гордого и сильного, как Палевский.
Она не могла смотреть на него, боясь разволноваться и тем окончательно выдать себя, потому попыталась сосредоточиться на словах подошедшего к ней господина Гладина, похоже, одного из немногих на вечере, кто не понял значения только прозвучавшего романса.
− ...уверял, что более не будет писать стихами, потому как сии сочинения искусственны и только мешают отразить истинные чувства, заключая их в тесные рамки пусть и изящной формы, - бубнил он.
− Генерал Палевский так сказал?! – очнулась Докки. – Но ведь его романс... самым восхитительным образом подтвердил, что поэзия – как ничто другое – способна передать всю полноту и свободу душевных переживаний...
− Генерал? – Гладин удивился. – Не генерал, баронесса, а немецкий поэт, некий господин Гюнтер Тробман, с которым я водил знакомство в Женеве. Уверяю вас, он не смог бы и вполовину столь поэтично передать нежность сердечной привязанности, как это сделал граф Палевский. При этом следует учесть, что генерал - не литератор, не поэт, а военный, офицер, чья жизнь проходит не за конторкой с пером в руках, а в походах и прочих удовольствиях строевой жизни. Тот же немец только и делал, что марал бумагу, не создавая ничего путного...
Докки машинально кивнула и краем глаза посмотрела на отца и сестру Палевского – они стояли вместе, тихо переговариваясь. У графа Петра было серьезное, даже мрачное выражение лица, княгиня хмурилась и покусывала нижнюю губу, коротко отвечая на слова отца.
После разъезда гостей, Докки в беспокойном нетерпении ожидала возвращения Палевского. Она не знала, как теперь с ним держаться, что говорить и делать, когда он ожидает ответа на свое признание.
«Конечно, он понимает, что я неравнодушна к нему, но хочет, чтобы я сказала это вслух, - думала Докки сначала в библиотеке, когда следила за, казалось, застрявшими на одном месте стрелками часов, а потом – не в силах высидеть на месте - в садике, куда вышла, чтобы вдохнуть свежего ночного воздуха и остудить свою разгоряченную сумбурными мыслями голову. – Но неужели, неужели ему достаточно лишь моих слов о любви?..»
Ей хотелось надеяться на большее – на что она еще совсем недавно не могла и рассчитывать и о чем глупо было мечтать даже втайне, хотя вслед за объяснением в любви далеко не всегда следует предложение руки и сердца. Можно любить одну, в жены же взять совсем другую. Вновь и вновь ей приходила на память брошенная Палевским реплика: «Или вы предполагали, что прежде я женюсь на вас?..» - слова жестокие, пусть сказанные в запале во время ссоры. Но раз они были произнесены, значит, он подозревал, что она – как и многие другие его любовницы – может помышлять об узаконивании их отношений, и ясно дал ей понять, чтобы она не строила планов на этот счет. Если предположить, что под влиянием чувств к ней он переменил свою позицию, то теперь, когда его родные узнали, с кем он проводит ночи, они несомненно будут против того, чтобы Палевский связал себя какими-либо обязательствами с двадцатишестилетней вдовой.
«Вместо того, чтобы радоваться, я умираю от сомнений и беспокойства», - корила себя Докки. Она пыталась прогнать тревожные раздумья из головы и припомнить строчки романса, от волнения смогла лишь восстановить в памяти «ты - тайна счастья моего», и твердила эти слова, как заклинание, пока не отворилась дверь в сад, и в ее пролете не показался высокий силуэт мужчины.
Мгновенно растеряв все мысли, Докки поспешила к нему – в его раскрытые объятия, в которых она с наслаждением укрылась от дум, ее снедающих.
− Вы замерзли? – наконец спросил он, но она только помотала головой, уютно устроившись у него на груди, надежно прикрытая его меховым плащом.
− Пойдемте в дом, - он потянул ее к дверям. – Видит Бог, я еле выдержал эти часы, сгорая от нетерпения остаться с вами наедине...
Его голос обволакивал, руки, крепко поддерживая, увлекали за собой, в спальню, где, торопливо освободившись от одежды, они ласкали и любили друг друга, пока в изнеможении не растянулись рядом на измятых простынях.
− Вам понравился романс? – спросил он, касаясь губами ее волос, разметавшихся по подушке.
− Очень понравился, - Докки погладила его плечо, в который раз поразившись шелковистости его кожи. – Но неужели у меня действительно был такой холодный взгляд?
− Ледяной, - ухмыльнулся Палевский, целуя ее шею. – Вы сидели в коляске и с осуждением смотрели на меня...
− Напротив - я была покорена той сценой, - запротестовала она. – Вы проявили такое участие к девочке, бросившей ленты, и меня это ужасно растрогало. И потом, когда я увидела ленточку, вдетую в пряжку уздечки...
− А, так вы заметили?
− Конечно, хотя вы так на меня накинулись тогда...
− Вы не остались в долгу, заявив, что я вам совершенно не нравлюсь. Неужели я вам действительно не нравился? - голос его стал бархатным. – В то время как я совершенно потерял от вас голову.
− Вы потеряли голову? – Докки засмеялась, уткнувшись носом в ямочку у его ключицы. – Никогда не поверю, что вы способны на нечто подобное.
− Полностью и бесповоротно.
− Да вы обрушились на меня, как лавина, заявляя, что я сплошь состою из айсбергов и торосов...
− Мне хотелось увидеть огонь в ваших спокойных глазах. И я его увидел, и тогда окончательно погиб.
− И поэтому вы говорили мне колкости...
− Но вам это нравилось, признайтесь.
− Нравилось, - согласилась Докки, - и ужасно раздражало. Вы будто хотели вывести меня из себя.
− Очень хотел, - Палевский перевернулся на бок, чуть слышно охнул, устраиваясь поудобнее и притягивая ее к себе.
− Ваша рана! – встревожилась Докки.
− Почти зажила, - сказал он. – Афанасьич постарался на славу.
Он стал покрывать ее лицо поцелуями, настойчиво ища ее губы, которые она охотно ему подставила.
− Мне так хотелось тогда, чтобы исчез неприступный вид, который вы на себя весьма успешно напускали, и порой мне это удавалось, - он облокотился, приподнимаясь и вглядываясь в ее глаза. – Я упустил вас Вильне, но поймал у Двины, а усердный подручный государя, что уничтожил переправу, сам того не ведая, помог нам увидеться вновь.
− А... вы знали, что мост сожжен? – задала Докки вопрос, поиски ответа на который некогда изрядно ее помучили.
Палевский хмыкнул, перебирая пряди ее волос:
− Нет, не знал – эта переправа лежала в стороне от следования войск. Хотя должен признаться, что намеренно скрыл от вас наличие еще одного моста неподалеку от места нашей встречи, по которому поезд с ранеными был отправлен на другую сторону реки. Но я не мог расстаться с вами так скоро...
− Я была рада провести с вами эти часы, - прошептала она. – И тому, что все так сложилось. Но... но вы бы провели на балконе всю ночь? Ведь не выйди я...
− Но вы вышли...
− Это получилось случайно. Мне приснился сон, будто меня окружают французы, а вы ранены... - она вздрогнула, вспомнив, как проснулась от страха.
− А я мысленно молил вас услышать меня... Так и произошло.
− Я думала, вы уйдете, когда... когда... я не смогла доставить вам удовольствие, - ей было неловко вспоминать тот случай, но ей нестерпимо хотелось узнать, почему он тогда остался и утешал ее.
− Господи, как я мог уйти от вас?! – удивился Палевский. – Мне нужно было не просто удовольствие – мне нужны были именно вы. Я догадывался, что замужество ваше было несчастливым, хотя не мог и представить, что настолько. И тем скорее мне хотелось вас утешить и показать, что близость мужчины и женщины может быть прекрасна.
− Значит, вы не поверили тем сплетням? – Докки мысленно перенеслась к сцене на террасе дома польского князя, когда они с Палевским оказались свидетелями разговора Жадовой и Байковой.
− Нет, - он покачал головой.
− Но вы решили познакомиться со мной именно после того, как услышали эти сплетни, - заметила Докки.
− Я хотел познакомиться с дамой, увиденной мною на виленской площади. Признаюсь, вы заинтриговали меня – никогда еще ни одна женщина не смотрела на меня с таким неудовольствием.
− Конечно, вы привыкли, что все от вас в восторге, - хмыкнула Докки.
Палевский рассмеялся и сжал ее в объятиях.
− То, что эта сердитая дама оказалась баронессой Айслихт, стало для меня неожиданностью. Но это было уже неважно.
− А почему... почему вы – после... после нашей размолвки – приехали ко мне? – она все же решилась расспросить его о том неожиданном появлении после ссоры.
− Вы ничего не ели.
− То есть?!
− За обедом вы ничего не ели, - пояснил он. – И еще... у вас был такой растерянный вид, когда я говорил о письмах, будто вы не понимали... Словом, я решил еще раз прояснить...
«И узнал от Ольги, что напрасно ревновал меня к Швайгену...» - подумала Докки.
− Когда же я приехал и увидел их в ваших руках... - продолжал Палевский.
− ...предложили мне их выбросить... - напомнила она.
− Да. Увидев свои письма, я решил, что сделал ошибку, приехав к вам, но... не мог удержаться, чтобы не прижать вас к сердцу... А потом почувствовал себя плохо...
− Я тогда ужасно перепугалась, - сказала Докки. – Но когда Афанасьич сообщил мне, что, хотя рана еще плоха, она не представляет опасности, а вы просто устали, - обрадовалась.
− Обрадовались, когда я чуть не потерял сознание?! – деланно ужаснулся он.
− Обрадовалась, что из-за этого вам пришлось остаться у меня.
− И оказался полностью в ваших руках, - Палевский поцеловал ее пальцы и вновь обнял. – Впрочем, я ничуть тому не возражаю... Кстати, хотел спросить у вас... Я позволил себе некоторую вольность...
− И не одну, - хмыкнула Докки. Его рука как раз в этот момент позволила себе весьма смелую ласку.
− И многие еще впереди, - пообещал он таким голосом, что она покраснела.
− В романсе я обращаюсь к вам на «ты»... - продолжил он уже серьезным тоном.
Докки не могла того не заметить, и это ее покорило: подобное обращение предполагало особую, задушевную близость и доверие. Но сама она никогда бы не осмелилась...
− Вы позволите мне... ты позволишь мне? – он приподнялся, склоняясь над ней, и пламя одинокой свечи загорелось в его глазах.
− Ты... - Докки протянула руку, кончиками пальцев ласково провела по его щеке, и, понимая, что он ждет, сказала:
− Я покривила душой, сказав когда-то, что ты мне не нравишься. Ты нравился мне, отчаянно нравился, но я боялась... боялась не только близости с тобой, но и собственных чувств...
− Но теперь уже не боишься?.. – губами он коснулся уголка ее губ.
− Я счастлива быть с тобой, - прошептала она, ощущая его желание и задрожав от страсти, мгновенно в ней вспыхнувшей. – Бесконечно счастлива...
Докки потом долго перебирала в памяти их ночной разговор, и сказанные ими друг другу слова не оставляли ее и утром за завтраком, и после – во время прогулки по парку, куда она отправилась в компании Ольги и княгини Думской.
− Как мне вчера понравилось общаться с вашими путешественниками, - сообщила ей Софья Николаевна, едва они вступили на дорожки парка. За редкими дождями, держалась удивительно теплая погода, и солнце на голубом небе пригревало почти по-летнему.
− Интересные люди, занимательные разговоры, - продолжала Думская, - а не перемывание косточек ближним. Граф Поль меня сразил своим романсом, - княгиня покосилась на молчаливую Докки и хихикнула. – Надо же, мальчик влюбился... Узнать бы еще в кого, - она похлопала свою спутницу по руке.
− Это мог быть обычный романс, - осторожно заметила Ольга, шедшая с другой стороны от княгини. – Не обязательно влюбляться, чтобы написать стихи о любви. Хотя, должна признаться, граф исполнил романс с большим чувством...
− Страсть, страсть звучала в каждом его слове! Нет, точнее будет – любовь. Да, любовь! - Думская вновь хихикнула, а у Докки закололо подушечки пальцев.
− На следующей неделе мы уезжаем в деревню на именины моей сестры, - сказала княгиня. - Не хотите ли поехать с нами?
− Благодарю вас, но... - Докки замялась.
− Понимаю, понимаю, - Софья Николаевна вновь похлопала ее по руке и заговорщицки подмигнула. – В городе вам сейчас куда интереснее...
«Конечно, она понимает, - Докки покосилась на довольное лицо пожилой дамы. – И радуется, что я не упускаю возможности взять от жизни то, что та мне преподносит...»
− О, Нина! – княгиня замахала зонтиком своим приятельницам, шедшим навстречу, среди которых были графиня Палевская с дочерью, Сербины, графиня Мусина и еще несколько общих знакомых. Дамы приблизились. Послышались приветственные восклицания, обмен репликами о погоде и последних новостях.
− Как я жалею, что не посетила ваш прием, - сказала Мусина Докки. – Все в один голос твердят о восхитительном вечере. В следующий раз уж не пропущу...
− Я буду рада видеть вас у себя, - вежливо ответила ей Докки, прекрасно представляя, что за разговоры сейчас ходят по светским салонам о вчерашнем собрании путешественников. «Все равно, - с горечью подумала она, - все равно скоро ни Палевского, ни меня не будет в этом городе...», и украдкой покосилась на графиню Нину, беседующую с Думской.
− Моя дочь пела романс, - сообщила Сербина Мусиной. – Ей так аплодировали... Жаль, конечно, что не было танцев – Надин прекрасно танцует... Все же я считаю, домашние вечера непременно должны включать танцы. Ведь для молодежи это самое лучшее времяпрепровождение...
Сербина подхватила Мусину под руку и повела по аллее, делясь с ней своей точкой зрения на программу светских вечеров. За ними в компании приятельниц двинулась Думская, громко жалуясь на ревматизм, ее измучивший. Ольга и Натали Марьина обсуждали новости из армии, Надин шла с ровесницей – юной дочерью Мусиной, а возле себя Докки увидела Нину Палевскую.
Неловко крутя зонтик в руках, графиня заговорила о вчерашнем приеме, медленным шагом следуя за остальными.
− Признаться, в Москве существовало много салонов, - сказала она. - Политические, исторические, литературные, музыкальные, но о собраниях путешественников я никогда не слышала. Весьма оригинально и занятно. Как вы догадались, что подобные вечера могут быть так интересны?
Докки коротко рассказала ей о своем увлечении географией и записками путешественников, что и натолкнуло ее на идею создания подобного салона. Она напряженно ждала, когда разговор зайдет о Палевском, одновременно надеясь, что графиня все же не осмелится затронуть столь щекотливую тему.
− Мы просто в восторге, - тем временем продолжала Нина со своей застенчивой улыбкой, что так шла к ее задумчивым глазам и тонким чертам лица. – Граф Петр теперь загорелся идеей поехать путешествовать по Европе после войны - конечно, когда там установится мир. А пока мы ужасно переживаем за Поля. Его рана заживает, и скоро ему вновь отправляться на войну...
Она обернулась к Докки и без перехода спросила:
− Вы давно с ним знакомы?
Докки обреченно вздохнула и ответила:
− Мы познакомились в Вильне перед войной.
− Ах, да, я слышала, что из общества многие поехали в Вильну, когда туда отправился государь...
«Теперь она решит, что я, как и многие легкомысленные дамы, помчалась в Вильну к офицерам в поисках развлечений», - обреченно подумала Докки, но не стала объяснять графине причину своего вояжа в Литву. Вряд ли ее жалкие попытки оправдать свой поступок смогут что-то изменить.
− Мы с мужем очень хотели поехать в Вильну к Полю, но он был против, - продолжала Палевская. – Говорил, что опасно находиться рядом с границей, и если начнется война, мы окажемся в непростой ситуации... Словом, он запретил нам приезжать, хотя Элен.... Знаете ли, она моя кузина - жена троюродного брата, - почему-то уточнила графиня, - со своей дочерью поехала-таки в Вильну и выбралась оттуда только с помощью Поля. Он очень надежный...
Докки кивнула, полностью соглашаясь с последним постулатом.
− А как вы уехали из Вильны? Вам также помог мой сын?
− Нет, - сухо ответила Докки и поддела носком ботинка ржавые опавшие листья на дорожке. – Я покинула Вильну еще до начала войны - в первых числах июня.
− Хм... Но потом – я слышала - виделись с Полем у Двины?
«Это она узнала от княгини? – Докки метнула в спину Думской убийственный взгляд. – Или... ей об этом рассказал Палевский?..»
− Случайно, - сказала она. – Узнав о приближении французов, я поехала в Петербург из своего имения под Полоцком. Наша армия как раз отступала, и по дороге я неожиданно натолкнулась на части из корпуса генерала... Граф был так любезен, что выделил сопровождение, которое препроводило меня со слугами за Двину.
− Понимаю... - Нина кивнула, казалось, больше своим мыслям, нежели услышанному рассказу. «Что она знает? – тревожилась Докки. – Вчера она догадалась о нашей связи из-за романса и неосторожных взглядов, но у Палевского и раньше были любовницы, - она поежилась при этом неприятном для нее слове. - Вряд ли графиня имела с каждой беседы – ее не касается, с кем проводит время ее сын. Конечно, ее обеспокоили высказанные им чувства, но, предостерегая его от нежелательного союза, она должна говорить с ним – не со мной...»
− Поль... он так занят своей службой... - почему-то робко заговорила графиня. - Я давно мечтаю, чтобы он остепенился, женился, подарил мне внуков... Он может сделать самую блестящую партию, но пока никак не выберет... - она замялась. - Княгиня упоминала, что вы давно потеряли мужа, и детей у вас нет...
«Детей нет, не считая того ребенка, который зреет сейчас во мне, - Докки горько усмехнулась, мысленно обратившись к графине. – Вашего долгожданного внука, мадам Палевская. Вы же считаете меня бесплодной и совсем неподходящей женой своему сыну... Не переживайте: он вовсе не намерен на мне жениться...» Она ускорила шаг, прекрасно понимая, что все было сказано Ниной не случайно. Верно, на семейном совете – Докки вспомнила, как после романса помрачнели отец с сестрой Палевского – было решено переговорить с «ледяной баронессой» и намекнуть ей, чтобы она оставила в покое их сына и брата.
− Нет, детей у меня нет, - пробормотала она, желая только догнать своих спутниц и тем прекратить это мучительный для нее разговор.
− Знаете, я всегда склонялась к тому, чтобы Поль женился не потому, что так надо... Не из-за происхождения девушки или ее приданого, связей – у него самого всего этого в избытке... И не на красивой внешности или хорошем характере, - сказала графиня. – Мне хотелось, чтобы он женился по любви и был счастлив в браке так, как можно быть счастливым только с любимым человеком... И я – вся наша семья – мы будем рады принять ту девушку... женщину, которую Поль изберет для себя, руководствуясь собственным сердцем и чувствами...
Докки, оторопевшая от подобных слов графини, замедлила шаг и посмотрела на Палевскую. Та улыбнулась и повторила:
− Чтобы только он был счастлив...
январь-май, 2008 г.
Copyright © 2008 Екатерина Юрьева
Исключительные права на публикацию принадлежат apropospage.ru. Любое использование материала полностью или частично запрещено |
