|
Глава XIX
− Пивал я в Оппенгейме ниренштейнское[1] вино, - говорил господин Гладин, которого в свете звали «Рейнцем» за известное пристрастие к рейнским винам. – Но показалось оно мне не так хорошо, как гохгейнское...
− Не скажите, - возражал кто-то из мужчин, составляющих кружок подле столика с закусками. – Гохгейнское вино весьма славно, но и ниренштейнское приятно на вкус и для обоняния...
− Гохгейнское считается лучшим из рейнских вин, особливо ежели старое, из погребов...
− Что находится в центре Лондона? – спрашивала знаменитая в Петербурге насмешница графиня Логачева, устроившись на диванчике посреди гостиной.
− Вестминстерское аббатство? Парламент? Тауэр? – наперебой восклицали ее слушатели, но графиня только качала головой на каждый ответ. Когда, перебрав все известные лондонские достопримечательности и получив отрицательные ответы, все сдались, графиня торжествующе заявила, вызвав общий смех:
− Буквы «нашь» и «добро»[2].
− ...неподалеку на холме видел я российский и китайский маяки, - рассказывал примостившийся в эркере окна заядлый путешественник Жорж Трубин по прозвищу «Сибиряк», вернувшийся недавно из очередных странствий по Сибири. – Там был конный караульный, стоявший на специально сооруженном каменном возвышении. Сам же холм оказался крайне примечателен: как выяснилось, он состоит из темно-зеленой полупрозрачной с красноватыми жилками яшмы, которая значительными местами выходит на поверхность...
− Говорят, там множество солончаков, - заметил кто-то из его компании.
− Превеликое, - кивнул Сибиряк.
− Только посмотрите, как все к вам сразу слетелись, - улыбнулась Ольга, принимая из рук Докки чашку с чаем.
− На удивление, - согласилась Докки и с удовольствием обозрела свою гостиную, заполненную гостями. Третьего дня она разослала записочки с приглашениями на очередной «Вечер путешественников», хотя предполагала, что многие их завсегдатаи, не ожидая приезда баронессы в Петербург, на этот день приняли приглашения в другие салоны. Но неожиданно почти все откликнулись и в назначенное время появились в ее доме, горя явным желанием возобновить приятное для себя общение в кругу единомышленников.
− Все устали от обсуждений политики и войны, - сказала Ольга. – Теперь куда ни придешь, только и говорят что о наших отступающих армиях, да о Бонапарте. Ваш вечер – приятное исключение.
На собраниях любителей путешествий изначально сложилось негласное правило: не обсуждать политические и светские новости, а также хозяйственные, личные и семейные проблемы. И хотя дамы порой вполголоса с удовольствием делились друг с другом какими-нибудь пикантными сплетнями, а мужчины могли затеять жаркий политический диспут, это рассматривалось скорее как отрадная вольность, какую иногда можно себе позволить в нарушение традиций.
− Так вы виделись с бароном Швайгеном? – чуть погодя спросила Ольга.
− Мельком, - Докки встретила его накануне на Проспекте, когда он с каким-то своим товарищем направлялся в Главный штаб. – Обещался заехать сегодня... О, вот и он, - сказала она, увидев в дверях гостиной знакомое лицо.
Швайген улыбнулся, заметив хозяйку дома, и быстрым шагом направился к ней. Он сильно похудел после ранения и был бледен лицом, но держался бодро.
− Так вы уже более месяца лечитесь, а мне говорили, что ранение у вас легкое, - мягко попеняла ему Докки, едва он присоединился к их компании.
− Пустяковое, - весело возразил барон. – Увы, от таких ранений порой случается лихорадка, что со мной и произошло. Но теперь полным ходом иду на поправку, так что рана моя - дело прошлое. Расскажите лучше, как вы выбрались с того места. Без осложнений?
Докки чуть не пролила чай, который в этот момент наливала для Швайгена.
− Э-э... - начала она, судорожно пытаясь сообразить, что сказать.
Барон, вернувшись в свой полк, все равно узнает, что она ехала в сопровождении Палевского: ведь ее видели многие офицеры. Ее уклончивый ответ в его глазах тогда будет выглядеть весьма подозрительно.
− Э-э... - она протянула чашку Швайгену и самым непринужденным тоном продолжила:
− Мы поехали к Двине, но мост на другой берег оказался сожжен...
− Как же? – удивился он. – Нас по той дороге довезли до целехонького моста и переправили по нему через реку. Верстах в пяти от того места, где мы с вами встретились.
− В пяти верстах? – переспросила озадаченная Докки. Она прекрасно помнила, как Палевский сказал ей, что до Двины тридцать верст. И вдруг она поняла, в чем дело, и внутренне возликовала: он не отправил ее к ближайшему мосту, а повез с собой, чтобы провести вместе с ней больше времени. Теперь только она сообразила, что обоз с ранеными по дороге куда-то исчез, а она даже этого не заметила. «Он потащил меня с собой, - с упоением думала она. – И не хотел со мной расставаться.... Разве когда его вызвали к начальству, он отправил меня к мосту, а мост успели сжечь... И мне ужасно повезло, что тот государев адъютант оказался таким остолопом и уничтожил переправу, благодаря чему оказалось невозможным перебраться на другой берег и...» Докки почувствовала, как начали гореть ее щеки, схватила свою чашку и склонила к ней лицо.
− Верно, вы заблудились там, - тем временем говорил ничего не подозревающий Швайген.
− Сhère baronne, позвольте обратиться, - к ним с извинениями очень кстати подошел Рейнец. – Вы не помните, как называлась эта гостиница в Гарце, на вершине горы, о которой рассказывал нам как-то господин Крафтманн? Что-то связанное с Вальпургиевой ночью...
− Господин Крафтманн? – Докки обрадовалась передышке, давшей ей возможность несколько прийти в себя. – Ах, да, - она называется «Hexentanzplatz»[3]. Насколько я помню, именно напротив нее – через ущелье – знаменитая скала с ровной площадкой наверху, где по преданию ведьмы собираются на шабаш.
− «Танцевальная площадь для ведьм»? – рассмеялся барон. – Хотел бы я пожить в гостинице с таким названием.
− И не испугались нечистой силы, которая, верно, там водится в изобилии? – хмыкнула Ольга.
− В приятной компании и нечистый не страшен, - Швайген бросил быстрый взгляд на Докки. Она же заметила, как враз потускнела Ольга. И позже, когда полковник пригласил баронессу на прогулку, и она не могла ему в том отказать, опечаленный вид Ольги, пытавшейся скрыть свое разочарование, не оставил у Докки сомнений: ее подруга была увлечена Швайгеном.
«Барон предстает в виде рокового героя, - думала Докки после ухода гостей. – Из-за него я уже лишилась одной подруги, неужели потеряю и вторую?» Но если притязания Мари на Швайгена в качестве жениха ее дочери по меньшей мере были смешны, а Ирина прельстилась лишь его титулом и чином, то Ольге он, похоже, нравится сам по себе, и нравится достаточно сильно.
«Ольга ревнует и страдает, - Докки заходила по спальне, не в силах заснуть из-за мыслей, ее одолевающих. – И что мне делать? Не могу же я предложить барону уделять свое внимание не мне, а моей подруге? Равно как и сообщить ему, что не могу ответить ему взаимностью, поскольку люблю другого...»
Докки потерла грудь, пытаясь избавиться от боли, которая в ней поселилась, и устало опустилась в кресло у окна, рассеянно перебирая пальцами кисти наброшенной на плечи шали и сплетая их в косички.
Столь вдохновивший поначалу рассказ Швайгена о мосте, по которому раненых переправили через реку, вдруг предстал перед ней в ином свете.
«Допустим, Палевский не желал отпускать меня, - размышляла она, - и потому сказал, что до Двины нужно проехать эти тридцать миль. Но знал ли он о сожженном мосте, и что я из-за этого не смогу переправиться через реку? Он говорил об адъютанте, поспешившим уничтожить переправу, но что если Палевскому уже было известно об этом? Не потому ли он с легким сердцем отправил меня к мосту, а сам умчался в штаб, будучи уверенным, что я никуда не денусь, буду вынуждена заночевать в той усадьбе и... Нет же! Как он мог знать об отсутствии моста, если шел позади армии и все утро сражался с французами? Но...»
Докки совершенно запуталась в своих предположениях. Даже заранее все рассчитав, Палевский не мог быть уверен в том, что она придет в его объятия. Он ждал ее на балконе, но не стучался в комнату, лишь надеялся, что она почувствует его присутствие и сама захочет провести с ним ночь...
Так что же в итоге? Их свело вместе лишь удачливое стечение обстоятельств, как она думала раньше, или же его стремление и решимость сделать все, чтобы быть с ней? Конечно, она случайно отказалась на пути следования армий, но все остальное – неужели дело только его рук?
Вновь и вновь перебирая в памяти все события того дня, Докки все больше склонялась к мысли, что едва он увидел ее, как тут же наметил для себя цель и составил план, как эту цель осуществить. Она восхитилась и была покорена его целеустремленностью: какая женщина может похвастаться, что мужчина ради свидания с ней найдет возможность, время и желание разработать столь хитроумную стратегию, несмотря на войну, на сражение, на преследующего его противника и прочие заботы, связанные с командованием корпусом и ответственностью за подчиненных? И вновь поразилась его таланту, его способности все предугадать и предвидеть. На память ей пришли слова Катрин Кедриной, утверждавшей, что у Палевского не бывает случайностей: все рассчитано до мелочей, и он не полагается на судьбу, как многие, а сам ею руководит.
«Итак, - думала Докки, - увидев меня на дороге возле раненых, он отправил следом адъютанта, поручив тому привезти меня к нему. Скрыл местоположение ближайшего моста, отправил к другому, зная, что я не смогу переправиться, забрал меня оттуда и поселил в доме, в котором остановился на ночлег...»
Палевский не мог заранее быть уверенным, увенчаются ли его усилия успехом, но он чувствовал ее ответное желание, иначе вряд ли повез ее с собой и не пришел бы на балкон... Он все рассчитал, все устроил и даже сумел справиться с теми проблемами, которые она невольно доставила ему той ночью.
Все случившееся вроде бы подтверждало его неравнодушие к ней... Или... Или Палевский лишь хотел добиться ее? И – добился...
Она встала и опять заходила по комнате, пытаясь понять, почему он, – если действительно испытывал какие-то чувства, - не написал ей ни строчки после их расставания. Письмо не могло затеряться: все ее знакомые регулярно получали почту из армии - она специально этим интересовалась. Была прервана связь с армией Багратиона, но и оттуда окольными путями порой доходили весточки до родных. Изматывающее отступление Первой Западной армии все же позволяло военным на привалах черкнуть пару строчек своим родственникам и знакомым, и Палевский при желании мог прислать ей записку. Прошел уже месяц со времени их встречи, он сейчас находился под Смоленском, и все указывало на то, что он не счел нужным ей написать.
Прошедшие дни Докки то уговаривала себя, что он заботится о ее репутации и не хочет, чтобы кто-нибудь узнал об их связи, то напоминала себе о его занятости, - но все это мало помогало ей и никак не утешало. И только теперь, в тишине ночи, она вдруг подумала, что он, верно, и не намеревался продолжать их знакомство - ему могло быть достаточно той их встречи, и она зря надеялась на нечто большее.
«Я разожгла его любопытство еще в Вильне, - лихорадочно заметалась Докки. – Пробудила его интерес в виде «ледяной баронессы», которую он захотел покорить, теша свое самолюбие. Когда же он поцеловал меня в роще и понял, что я неопытна...» Ей казалось странным, как он это мог понять – он всего лишь коснулся ее своими губами, и этот легкий поцелуй никак не мог... или мог... ему что-то объяснить?
«Не понимаю, - пробормотала она, обреченно присев на кресло и невидящими глазами уставившись на свечу, на которой под желтым пламенем мягкими полупрозрачными волнами расплывался воск. – По утверждению Катрин, он разозлился, когда я уехала из Вильны, где он делал все, чтобы меня обольстить: был резким и нежным, дерзким и ласковым, то преследуя, то нарочито не обращая на меня внимания. Он намеренно пробуждал во мне интерес к себе, разжигая во мне ответное желание. И когда уже готов был праздновать победу, птичка упорхнула из подготовленной ловушки. Потому, встретив меня у Двины, он моментально решил воспользоваться ситуацией и обратить ее в свою пользу. А я, влюбленная и доверчивая, покорно попалась в раскинутую им сеть. Мне ли – наивной! - было возможно распознать уловки опытного и умного мужчины? Он обманулся – обманулся, когда понял, что я не имела любовников и не смогу доставить ему то наслаждение, какое он получал от женщин, знающих, как ублажить мужчину в постели. Но не ушел от меня, плачущей, только потому, что я вновь невольно бросила ему вызов. Он, не знающий поражений, как говаривал государь, ни на поле боя, ни в дамских сердцах - читай, в будуарах, - не смог уйти от меня, не доказав себе и мне свою состоятельность, не победив и на этот раз. Только когда он удостоверился, что я полностью покорена им, он оставил меня. Кто знает, куда его вызвали? Вероятно, никто никуда его не вызывал, он просто уехал, чтобы не давать мне ложных обещаний при расставании, которых я могла ожидать от него, и которые он не собирался мне давать. Потому и услал меня так быстро за Двину, потому и не пишет, поскольку давно, еще той ночью, поставил жирную точку в конце нашей однодневной связи...»
Докки еще долго сидела, вставала и ходила по своей спальне. Лишь к утру, окончательно обессилев, она смогла заснуть тревожным неглубоким сном, не принесшим ей облегчения.
− Бледная какая вы, барыня, - недовольно сказал Афанасьич, прислуживая ей за завтраком. – Нельзя так себя изводить. Маетой ничего не изменишь и не поправишь, а здоровью урон. Поели б лучше...
Он с укором посмотрел на почти нетронутую еду, а потом на осунувшееся лицо Докки.
− Я поем, - тихо ответила она и через силу стала впихивать в себя теплую булочку, которую Афанасьич успел перед этим намазать маслом и положить перед своей барыней. Но булочка вновь оказалась на тарелке, поскольку Докки вдруг замутило, а желудок отозвался болезненными спазмами. Она откинулась на спинку стула, пытаясь успокоиться и перевести дыхание.
− Позеленела что? – встревожился Афанасьич.
− Сейчас пройдет, - пробормотала Докки.
− Болит где? - слуга всмотрелся в ее изнеможенное лицо.
− Нет, - сказала она, чувствуя, что ей стало легче. – Просто плохо спала и...
− Э, барыня, - протянул он и покачал головой. – Я уж подозревал с некоторых пор, а теперь вижу: так и есть.
− Что ты видишь? – Докки с тревогой взглянула на Афанасьича.
− То, что это пройдет только через восемь месяцев. Вот, что я вижу.
Она недоуменно сдвинула брови, а когда догадалась, о чем он говорит, то смутилась ужасно и испугалась, вдруг сообразив, что у нее не было обычных недомоганий, которые должны были случиться еще во время ее пребывания в Ненастном. Из-за всех треволнений она как-то не обратила на это внимания, попросту забыла, и сейчас вдруг поняла, что...
− Нет! – воскликнула она. – Нет! Этого не может быть!
− Значит, может, - крякнул Афанасьич, не спуская с нее глаз.
Докки в волнении сжала руки. Она всегда была уверена, что бесплодна. Айслихт не раз попрекал ее этим, заявляя, что она ни на что не годится - не может ни удовлетворить мужа в постели, ни понести ребенка, как подобает примерной жене...
− Дело сделано, - сказал внимательно наблюдавший за ней Афанасьич. – Что ж теперь так переживать?
− Этого не может быть, - упрямо повторила Докки. – Просто я нервничаю и...
− Что ж я, баб в тягости не видел? – возразил Афанасьич. – Еще когда моя Татьяна понесла, замечал: и глаза по-другому смотрят, и походка меняется, да и по утрам тоже бывало: как она поест чего – тут ее и вывернет.
− А что с глазами? – удивилась Докки.
− Сияют по-особенному и будто в себя заглядывают, - пояснил он. - Вот и у вас так. Я еще в Ненастном приметил, но молчал до поры. Думал, если ошибаюсь, так что вас попусту баламутить.
− Так ты думаешь?.. – Докки растерянно посмотрела на Афанасьича, тот утвердительно кивнул.
«Значит, правы были те, кто утверждал, что мужчины тоже могут быть бесплодными, - подумала она, припомнив один разговор между дамами на эту тему, при котором она как-то присутствовала. – От Айслихта я не забеременела и за четыре месяца, а после одной ночи с Палевским... Или это потому, что я ненавидела мужа, а когда оказалась вместе с любимым человеком, то сразу понесла?» Она невольно помотала головой, вспомнив, как Палевский был осторожен в мгновения своей страсти и делал так, чтобы предохранить ее от последствий их встречи. Только однажды он не позаботился о ней - в тот злополучный первый раз, когда все случилось так неожиданно, быстро и неудачно. Неужели именно тогда, когда у них ничего не получилось, она и попалась? Докки мысленно застонала, едва представив, в каком ужасном положении она оказалась.
− И что теперь делать? – испуганно прошептала она, умоляющими глазами глядя на Афанасьича. Она слышала, что женщины могут каким-то образом освободиться от нежелательной беременности, хотя порой это оборачивалось опасностью для их жизни. Но одна мысль, что она убьет своего ребенка – ребенка Палевского, привела ее в ужас. «Нет, я не смогу на это решиться! – мысленно воскликнула она. – Не смогу и не хочу! Никогда!» Но как ей рожать, если она не замужем? И нет никакой надежды, что Палевский, даже если узнает о ее беременности, женится на ней. Он тогда сделал все возможное, чтобы она не оказалась в таком положении, значит, он не хотел внебрачного ребенка от своей мимолетной связи.
− Как что? – удивился Афанасьич. – Рожать.
Докки в отчаянии закрыла глаза. В обществе встречались незаконные дети, рожденные крепостными от своих господ или появившиеся на свет вследствие любовной связи мужчин с представительницами низших слоев. Таких детей их отцы или усыновляли, или брали на воспитание, затем помогая им устроиться в жизни. Для женщин было все куда как сложнее – им приходилось выдавать плод незаконной связи за ребенка собственного мужа, и Докки не раз слышала сплетни по поводу предполагаемого отцовства того или иного младенца, появившегося у некоторых светских дам. Но у нее не было мужа, имя которого она могла бы дать своему ребенку...
− Родим ребеночка, - тем временем говорил Афанасьич. – Мальчика там, аль девочку... Маленькую такую... Вот счастье у нас будет...
− Но как... что я скажу? Ребенок же будет незаконным, - упавшим голосом сказала Докки.
− Как это незаконным? – он нахмурился. – Напишите орлу своему: мол, так и так. Должен жениться, а как иначе? Не со служанкой какой баловался – с барыней. Теперь только под венец одна ему дорога.
Она судорожно сглотнула, не зная, как объяснить Афанасьичу, что Палевский не намеревался на ней жениться, да и сама она никогда не сможет потребовать от него подобной жертвы, идущей вразрез с его планами и желаниями.
− Видел, видел я к чему все идет, - продолжал Афанасьич. – Думал, сговорились вы. Я же вас знаю: ежели вы решились его до себя пустить, то серьезные чувства к нему питаете. А он, что же, просто погулять? Потому и не пишет?
Докки покачала головой.
− Не пишет, - сказала она.
− Ну и не надо нам его! – рассердился Афанасьич. – Без него обойдемся. Слава Богу, средства есть, ни на кого рассчитывать не нужно. Как выяснится, что с войной и где французы, поедем в Ненастное, на природу. А как приметы появятся, за границу подадимся, чтоб соседям повод судачить не давать. Какую страну спокойную выберем - вон ваши путешественники сказывают, сколько мест хороших есть. Там и схоронимся, пока не родите да не оправитесь. А потом скажем – воспитанника нашли, али родственника какого дальнего покойного мужа встретили и дитя у него взяли.
Докки немного приободрилась.
− Думаешь, у нас получится?
− А как же! Получится непременно, - твердо сказал Афанасьич.
Она никак не могла написать Палевскому. Ей очень хотелось это сделать: рассказать, как она тоскует по нему, как беспокоится, как любит его. И сообщить ему о ребенке - его ребенке, которого носила в себе. Но это было невозможно, хотя порой она и пыталась представить, ответит он ей или нет, и как может воспринять неожиданную новость: обрадуется или, напротив, разозлится… Она боялась разочароваться в нем, если он поведет себя не как порядочный человек. Хотя куда невыносимее было думать о том, что он может взять на себя обязательства или даже жениться на ней, не испытывая к ней тех чувств, о которых она мечтала.
Ей не хотелось уезжать из России на чужбину, но она понимала, что для нее это наилучший способ скрыть свое положение и оградить будущего ребенка от сплетен, а ее саму - от осуждения обществом. Они решили с Афанасьичем, что нет смысла ехать в Ненастное, а нужно готовиться к отъезду за границу. Уезжать следовало в сентябре до начала непогоды и штормов на море, которым только и можно было выбраться сейчас из Петербурга в Европу.
Докки изучила карты и пришла к выводу, что безопаснее всего им будет жить в Швеции или в Англии, хотя заранее было невозможно предугадать, в какое время и в какой из этих стран может разразиться война. Было решено не брать с собой слуг, которые впоследствии могли сболтнуть о происхождении младенца, ехать вдвоем, и Докки предстояло выхлопотать заграничные паспорта для себя и Афанасьича, а также зарезервировать места на корабле, отправляющемся в то место, куда они в итоге решат поехать. Пока же Докки продолжала вести светский образ жизни, чтобы избежать толков, которые могли появиться в обществе из-за ее затворничества. Она посетила пару вечеров и выбралась на обещанную прогулку с бароном Швайгеном.
− Жду не дождусь, когда вновь окажусь в своем полку, - сообщил полковник, прохаживаясь с ней по дорожкам Летнего сада. – Идут бои под Смоленском, Бонапарте стягивает туда свои армии, и, возможно, не сегодня-завтра там состоится генеральное сражение, которое я теперь пропущу из-за своей болезни.
Докки не понимала, почему он так рвется на войну, но благоразумно промолчала, заметив только, что, поскольку французы зашли так далеко, возможностей повоевать у барона будет предостаточно.
− Только это и радует, - ответил он. – Кстати, вы не слышали новость? Наш Че-Пе награжден Георгием второй степени и переведен в чин генерала от кавалерии.
Она невольно вздрогнула, услышав прозвище Палевского.
− Нет, не слышала, - сказала она.
− За то, что, «презрев очевидную опасность и явив доблестный пример неустрашимости, присутствия духа и самоотвержения, совершил отличный воинский подвиг, венчанный полным успехом и доставивший явную пользу», - процитировал Швайген сопроводительное письмо ордена. – Полного успеха, конечно, нельзя добиться, сражаясь в арьергарде, но явная польза общему делу принесена немалая. У Палевского уже есть Георгии третьей и четвертой степеней, теперь он получил вторую, а там, глядишь, и до первой недалеко, - с восхищением и некоторой долей зависти в голосе добавил он.
Докки переполнилась гордостью за Палевского, будто сама имела какое-то отношение к его награде.
− С ним хорошо воевать, - рассказывал тем временем барон. – Он не отдает, как другие, бестолковых распоряжений, не бросает отряды на произвол судьбы, всегда окажет поддержку, да и офицеры при нем не бывают обделены наградами. Если бы я сейчас сражался, тоже, возможно, получил бы какой орден, - сказал он и внимательно посмотрел на Докки.
− Признаться, в Вильне я ревновал вас к нему, - вдруг сообщил он.
Докки смутилась.
− Вот уж напрасно, - пробормотала она, не зная, как еще может ответить на подобное заявление.
− Я понял, что мне не следовало этого делать, когда увидел, как равнодушно вы отнеслись друг к другу тогда на дороге, после сражения, - сказал Швайген.
Докки только вздохнула. После прибытия в свой полк барон рано или поздно узнает, что она провела после этого с Палевским целый день. «И ночь тоже», - подумала она, вновь холодея при мысли, что кто-то из офицеров мог заметить их на балконе, или как на рассвете их генерал выходил из ее комнаты, или... если Палевский похвастался одержанной победой над баронессой перед своими товарищами. «Нет, я не имею права так думать о нем», - тут же решила она, хотя не раз убеждалась в том, что некоторые мужчины любят рассказывать о своих успехах в любовных делах. И даже заключают между собой пари на женщин, которых собираются обольстить... или обольстили... Она передернула плечами, отгоняя неприятные мысли, и услышала, как Швайген сказал:
− Я надеялся... все это время надеялся, что вы переменили свое отношение ко мне, и... возможно, почувствовали ко мне нечто большее, чем дружеское отношение...
− Э-э... - Докки запнулась на мгновение, но тут же твердо ответила:
− Боюсь, я не могу оправдать ваших надежд, барон.
− Значит, мне опять не повезло, - невесело кивнул он. – Хотя мне всегда казалось, что нам легко и приятно друг с другом общаться...
− Очень приятно, - подтвердила она. – И я отношусь к вам с большим уважением и теплотой, но этого недостаточно для...
Не зная, что, собственно, он ей предлагал – связь или замужество, Докки решила не уточнять, для чего недостаточно уважения и теплоты. «Хотя, возможно, если его намерения благородны, я делаю ужасную глупость, что отвергаю его, - подумала она. - Он был бы неплохим мужем, а со временем я могла бы привязаться к нему...» Она покосилась на Швайгена, вдруг замечая, что его плечи не так широки, как плечи Палевского, грудь – не так крепка... Она заставила себя отвести глаза, ужаснувшись мысли, что теперь будет сравнивать всех с Палевским, и сравнение всегда будет не в пользу других. Особенно после того, как она узнала, сколько наслаждения может дать мужчина женщине, ей было невозможно представить на его месте кого-то другого, а себя – в объятиях не Палевского. «Будь я циничнее и хладнокровнее, то сейчас ухватилась бы за любое предложение – Швайгена или даже Вольдемара - и вышла бы замуж, чтобы скрыть свой позор, - неожиданно для себя подумала она. – И сделала бы вид, что это дитя от мужа... Нет, это было бы слишком низко, и я не смогу нести такой обман, как и не смогу жить с мужчиной, которого не люблю...»
− Докки, Докки! - кто-то позвал ее дребезжащим голосом, и Докки, повернув голову, увидела Ольгу с княгиней Думской, махавшей им платочком, зажатым в сухонькой руке.
Когда Докки со Швайгеном подошли к ним, княгиня сказала:
− Наконец-то путешественница наша вернулась. Эк поносило вас, дорогая, – то в Вильну, то еще куда. Слышала, вы от французов еле ноги унесли...
Она взяла Докки под руку и засеменила вперед по дорожке парка, предоставив Ольге идти сзади со Швайгеном. Докки была только рада, что их разговор с бароном прервали, и ужасно обрадовалась, увидев княгиню – она соскучилась по ней за эти месяцы.
− Говорят, вы там блистали, даже, мол, сам Поль Палевский не остался равнодушным к вашим чарам - Сандра Качловская до сих пор не может успокоиться, - хихикнула княгиня и похлопала смутившуюся баронессу по руке. – Так говорите, переменили к нему свое отношение?
«Не могу спокойно слышать его имя, - Докки постаралась придать своему лицу равнодушный вид, хотя внутри у нее все перевернулось. – И, верно, никогда не научусь без волнения воспринимать любое о нем упоминание...»
− И правильно, дорогая, - говорила Думская. - Пока молода, нельзя упускать возможностей, чтобы в старости было что вспомнить. Я все говорю Ольге: чего сидишь, кукуешь в одиночестве? Замуж выходи или кавалера себе заведи, чтобы сейчас от жизни все взять, потом ведь поздно будет. Вон я бы и рада, а кто на меня сейчас посмотрит? Такой же сморчок?.. Тут недавно камергер один замуж меня звал. Из него уж песок сыплется, еле ленту свою таскает, а все туда же. И что мне с ним делать, с развалиной такой? Так ему и сказала – на что, мол, вы сдались...
− Chère cousine! – вдруг раздался голос Мари, и Докки с досадой увидела, как с боковой дорожки выходит пестрая компания, состоявшая из кузины, Алексы, Жадовой, их дочерей в сопровождении Вольдемара и еще пары господ в гражданских мундирах.
− С кем это ваши родственницы? – прищурилась княгиня, разглядывая Жадову.
− Одна их знакомая, некая мадам Жадова, - ответила Докки, наблюдая, как дамы с улыбками подходят к ним.
− А, слыхала я о ней, - протянула Думская. – Кажется, весьма неприятная особа.
− Весьма, - согласилась Докки. Ей была тягостна эта встреча, напоминающая Вильну и события, там происшедшие, но избежать ее уже было невозможно.
После взаимных представлений девицы гурьбой обступили Швайгена, пеняя ему, что он не заглянул на какой-то вечер, где они надеялись его встретить, а дамы желали произвести впечатление на княгиню, вываливая на нее ворох последних светских новостей. Ламбург же ухватил за руку Докки, трубно выражая свою радость от встречи с ней.
− Я заезжал к вам несколько раз, ma chère Евдокия Васильевна, - возвестил он, - но так и не застал вас дома, как и не имел счастья увидеть вас у madame Ларионовой, где надеялся вновь насладиться вашим обществом после нашей долгой разлуки ...
Докки заученно улыбалась и ссылалась на занятость, хотя сама сделала все возможное, чтобы избежать встречи с Вольдемаром, как и со своими родственниками. Она поглядывала на Ольгу, обескураженную количеством барышень, атакующих барона.
− Monsieur Швайген, - верещала Ирина, цепляясь за его локоть, - я все время вспоминаю, как весело мы проводили время в Вильне, пока не началась эта ужасная война...
− Monsieur le baron, - Натали подхватила его под второй локоть, - мы надеемся, что вы уже в добром здравии и сможете присоединиться к верховой прогулке, которую мы на днях собираемся устроить...
− Полковник, примете ли вы участие в бале, который состоится на будущей неделе? – интересовалась Лиза Жадова.
Ольга встретилась взглядом с подругой и обреченно завела глаза, в то время как Швайген, проявляя максимум галантности, пытался освободиться от настойчивых девиц.
− В Вильне nous avons fait des visites...[4] - на дурном французском говорила Алекса княгине Думской. – Там собралось неплохое общество...
− Madame Лапина тяжело переживает разлуку со своим... chèr ami... молодым Королевым... Он уехал в армию, и, говорят, она провожала его до Твери, хотя муж запретил ей уезжать из Петербурга... - слышался голос Жадовой.
− Chèrie, - Мари взяла Докки под руку и на несколько шагов отвела ее в сторону. – Я несколько раз заезжала к тебе, но никак не могла застать тебя дома... Оказывается, ты уже устраивала свой вечер, а я пропустила его... Вероятно, твое приглашение затерялось среди других моих бумаг...
− Я не посылала тебе приглашения, - сказала Докки.
− Как это – не посылала? – удивилась Мари.
− Ведь мои вечера всегда были тебе неинтересны, поскольку на них не праздно болтают, не флиртуют и не устраивают танцы для молодежи, - напомнила ей Докки.
Некогда она пыталась приобщить кузину к своему увлечению географией и путешествиями, но та так и не нашла в том для себя ничего интересного. Мари не раз говорила Докки, что лучше устраивать обычные приемы, где можно было бы сплетничать, играть в карты, танцевать, музицировать - словом, заниматься всем тем, что, по ее мнению, привлечет праздную публику и молодежь. Докки не посчитала заманчивыми ее предложения и организовала вечера путешественников. Она всегда посылала кузине приглашения, но та заезжала на эти собрания редко, откровенно на них скучая. Теперь Докки попросту вычеркнула кузину из списка завсегдатаев своих вечеров.
− Я всегда очень любила бывать на твоих заседаниях, - с жаром возразила Мари. – И Ирина очень хочет их посещать...
«Потому что они стали модны в свете, - насмешливо подумала Докки. – И потому, что на другие вечера вас мало кто зовет без моей просьбы».
− О, я столько слышала о ваших вечерах, - вмешалась Жадова с самой любезной улыбкой. – Говорят, они весьма занимательны...
− Надеюсь, что занимательны, - сказала Докки, которой - по всем меркам этикета – после выказанного интереса следовало бы пригласить Жадову на свой вечер. – Впрочем, у меня собирается несколько своеобразная и для кого-то непривычная публика, которую объединяет интерес к знаниям и путешествиям, а не скука, любовь к сплетням и желание обзавестись полезными знакомствами.
С этими словами она сухо со всеми попрощалась, подхватила княгиню Думскую и повела ее дальше по парку.
− Вы увели меня бесцеремонно и на самом интересном месте, - деланно возмутилась княгиня. – Ваша невестка мне как раз рассказывала, как вы оставили ее одну с ребенком в Вильне накануне войны. Не знала, что у Мишеля еще есть дети, кроме этой великовозрастной девицы Натали.
− Насколько мне известно, она у них единственный ребенок, - ответила Докки.
− А, так вы ее бросили с ребенком, который лишь на восемь лет вас моложе, - догадалась княгиня. – Как это мило звучит! Кстати, хочу вас предупредить: Алекса мне проговорилась, что они с Мишелем затеяли в доме ремонт с полной переменой обстановки. Боюсь, это в первую очередь коснется вас, и в самое ближайшее время.
Докки подняла брови – она слышала об этом в первый раз. Родственники не поставили ее в известность о своих планах, хотя расплачиваться по их тратам придется именно ей. Она решила, не откладывая, разобраться со своими денежными делами, тем более в связи с предстоящим отъездом за границу, что потребует немало расходов. «Завтра же приглашу к себе Петра Федоровича», - подумала она и оглянулась. Ольга и Швайген шли сзади, о чем-то оживленно беседуя.
− А этот молодой человек, - кивнула на них Думская. – Что из себя представляет?
− Очень славный, - ответила Докки. – Мы с ним познакомились в Вильне, и он зарекомендовал себя с самой лучшей стороны.
− Что между вами – что-то серьезное? Или рядом с графом Палевским он проигрывает по всем статьям? – ехидно поинтересовалась княгиня.
Докки вспыхнула.
− Они совсем разные, - сказала она. – Барон человек весьма доброжелательный, мягкий, приятный в обращении...
− Хм... В отличие от самоуверенного и решительного графа... Должна признать, в Палевском есть все качества, необычайно притягательные для женщин. Сколько их по нему с ума сходило! - княгиня причмокнула губами. – За один взгляд его прозрачных глаз многие душу готовы отдать... Это у них наследственное – я имею в виду глаза. Из поколения в поколение кто-нибудь их обязательно наследует. У его отца – Петра - такие же. Знаете ли вы, что я приятельствую с матерью Поля? Нина Палевская, урожденная княжна Гурина. Она помоложе меня – всего лет на... ну, неважно. В молодости влюбилась она в Петра Палевского и ужасно страдала по нему. Он же – как сейчас помню – красавец, высокий, статный. Характер у него крутой был, хотя сынок-то покруче будет. Так о чем я? Нина влюблена была отчаянно, а он ухаживал за Анной Мусиной... была такая красавица в Москве. Хороша была! Глазищи черные, волосы - что вороново крыло, кожа смуглая – она татарского рода...
Докки было невероятно интересно послушать о Палевском, но Думская увлеклась воспоминаниями о своей молодости и четверть часа – не меньше – рассказывала о московском обществе, в котором тогда вращалась, об этой Мусиной, других дамах и кавалерах, в то время в Москве обитающих.
− Но Мусина-то умишком не шибко вышла, потому и потеряла Петра. Вроде его ухаживания принимала, но одновременно с другими крутила, все ревность его вызывала. Он помучился, помучился, да и женился на Нине. Анна рвала и метала, но уж поздно было локти кусать. Нина же – тихая такая, скромная, мягкостью своей Палевского и привлекла. Сначала дочь родила – Наталью, она замужем за князем Марьиным, а потом двух сыновей Петру подарила. Младший – шалопай редкий, еще и мямля: в Нину пошел. Что в женщине к месту – мужчине не годится. А Поль весь в отца, даже превзошел его и нравом, и внешностью. Считают, мужчине негоже быть красавцем, и я соглашусь. Главное, чтоб дух в нем был - ум и крепкость душевная. Но когда и собой хорош, и характер, да еще и герой – все действует, что колдовское зелье на наши слабые сердечки, - княгиня захихикала. – Не сосчитать, сколько страстей из-за него – из-за Поля - не происходило. И барышни по нему тучами сохли, а о дамах и говорить не приходится. Какими только способами его завлечь да окрутить ни пытались! Но он сам всегда выбирает, а уж если выбрал – тут только держись. Ни одна перед ним устоять не смогла. Девиц, правда, не соблазняет – в том ему честь и хвала. Ни намеков им, ни обещаний. Но что касается женщин... Вон Жени Луговская с мужем разводиться хотела, да не успела – он на войну в Финляндию уехал, на том и расстались. Потом в его пассиях ходила эта француженка, Тамбильониха. Говорили, якобы затяжелела она от него. Да все одно разошлись, а ребенок на свет так и не появился. То ли избавилась она от него, то ли нарочно придумала, чтобы Поля на себе женить, - никто толком не знает...
Они медленно шли по парку, и день был по-летнему светел и чудесен, и напоен ароматом трав и солнца, но Докки заметила лишь поникшую головку мраморной «Ночи», стыдливо отворачивающую свое лицо от взглядов прохожих, неловко пытаясь прикрыть его рукой. От фигуры этой статуи веяло наивностью и горечью – возможно, некогда она также простодушно и доверчиво, без оглядки поддалась своим чувствам и теперь пыталась спрятать ото всех свою печаль.
− И ведь не скажешь про него, что повеса он, или распутник какой, как другие, у которых, что ни день, новые амуры: то цыганки, то актерки, да детей незаконных хвост тянется. При одной пассии на других не смотрел, нет, и немного их у него было. Молва больше приписывает. А женится, так и вовсе угомонится, как отец его. Нина все Полю невест подыскивает, но пока ни одна ему по душе не пришлась. Слышала, Сербина в Вильну свою дочку привозила. Застали вы ее там?
− А? – Докки встрепенулась от своих дум. – Да, видела как-то мельком. Молоденькая совсем и очень хорошенькая...
− Очередная кукла, - фыркнула Думская. – Его разве куклой прельстишь? Хотя, кто знает, что у мужчин в голове? Они-то больше другим местом думают. Так, говорят, Поль за вами там поухаживать решил?
− Бог знает, что он решил, - рассеянно ответила Докки. – Мы и виделись всего несколько раз. Случайно познакомились...
Она вспомнила слова Катрин и решилась спросить:
− Слышала я, в молодости он был сильно увлечен какой-то барышней, а она вышла замуж за другого...
− А, было дело, - кивнула княгиня. – Наталья Дубовина – в Москве успехом пользовалась. Чистая блондинка – белокурые волосы, голубые глазки. Ангел во плоти... Все молчала да улыбалась...
«Вылитая Надин», - подумала Докки.
− Ему тогда лет... до Аустерлица еще... лет двадцать с небольшим было. Поль под Москвой где-то служил, вот и выбирался часто - все к Дубовиным в дом ездил. Разговоры пошли, что он за этой Натальей ухаживает и чуть не под венец скоро поведет. Нина мне в письмах плакалась, потому как считала, что он молод еще для женитьбы, да и не нравилась ей эта девица.
− Так графиня отговорила его жениться? – уточнила Докки.
− Да нет, - хмыкнула Думская. – Вмешалось провидение. Как-то он приехал к этой Наталье, а она в саду с другим гуляет и за ручку, что ль, держится. Полю это не понравилось – развернулся и был таков. После чего к ним уж ни ногой. Нина говорила, Наталья эта потом все ему улыбалась, вернуть, видать, хотела, но Поль ни в какую. Отцу своему сказал: мол, специально было подстроено, чтоб его ревность вызвать и вынудить скорее предложение сделать. Петр сам через то прошел, так что действия сына одобрил. Но с тех пор Поль вообще перестал с барышнями знаться, и Нина уж отчаялась его женить...
«Он и меня видел то с Вольдемаром, то со Швайгеном, - Докки грустно усмехнулась, вспомнив отповедь Палевского в тот день у Двины. – Хотя после этого желание его быть со мной не исчезло. Впрочем, он не собирался мне делать предложение, так что сравнение не совсем уместно...»
− Может быть, то была случайность? – вслух сказала она. – Какой-нибудь знакомый просто взял ее за руку, а граф решил...
− Поль никогда просто так ничего не решает, - фыркнула Думская. – Ежели он говорит подстроено – значит, подстроено. Его не проведешь, Поля-то. Он всегда умом и редкой сообразительностью отличался, недаром, вон, в чины какие выбился – сам проявился, своим умом и талантом.
«Этого у него не отнимешь», - мысленно согласилась с этим утверждением Докки.
Княгиня тем временем вновь заговорила об Ольге.
− ...не могу сказать, что мне ее муж нравился, но вроде они неплохо жили, хотя и недолго. Но с тех пор я ни разу не замечала, чтобы она кем-то увлеклась...
Они, не сговариваясь, оглянулись на шедшую позади пару. «С ней ему гораздо интереснее, чем с юными и недалекими барышнями, - Докки заметила, с каким удовольствием Швайген беседует с ее подругой. - Может быть...»
− Может быть, у них что сладится? – задумчиво сказала Думская. – Ежели у вас с ним ничего серьезного...
− Ничего серьезного, - уверенно заявила Докки. – Ему казалось, что он увлечен мной, но, уверена, это у него уже прошло.
− Тогда я не буду возражать, ежели моя внучка с ним закрутит роман - все лучше, чем в одиночестве пропадать, - кивнула Думская. – А где один кавалер, там и другие появляются. Так, глядишь, и счастье свое найдет. И вы, дорогая, не теряйтесь, - она ласково похлопала Докки по руке. – Уж коли сам Поль на вас внимание свое обратил, остальные тотчас подсуетятся.
Докки только улыбнулась милой старой княгине, которая всем сердцем им с Ольгой желала счастья.
***
[1] ниренштейнское и др. - сорта немецких вин
[2] «нашь» и «добро» - буквы старорусского алфавита (совр.«эн» и «дэ»)
[3]«Hexentanzplatz» (нем.) - Танцевальная площадка для ведьм.
[4] nous avons fait des visites (неправильный франц.) - делали визиты.
январь-май, 2008 г.
Copyright © 2008 Екатерина Юрьева
Исключительные права на публикацию принадлежат apropospage.ru. Любое использование материала полностью или частично запрещено |
